— Теперь грудь ещё раз. И ноги.
Хильда взяла тряпку из моих рук и начала обтирать его ноги, худые, с синими разводами вен под прозрачной кожей.
— Свейн, — снова позвала я, когда мы закончили. — Слышишь меня, парень? Твоя мама — вот она, здесь. Не смей умирать, понял?
— Я не мама, — тихо сказала Хильда, укутывая его в сухое одеяло. — Я ему никто, так, соседка. Она поправила складки одеяла, пригладила спутанные, слипшиеся от жара волосы.
— Насколько я поняла, ты для него единственная родная душа.
Она ничего не ответила, только ещё крепче прижала ребёнка к себе, и я сделала вид, что не заметила, как по её щеке скатилась слеза.
Эльза вернулась быстро, а следом принесли мои вещи.
— Спасибо. — И тут я замерла, задумавшись. Посмотрела на пакеты, а потом перевела взгляд на Эльзу.
— Постойте, — остановила я её, когда она уже взялась за дверь.
Она обернулась.
Я порылась в пакете и достала пачку творога и пакет молока. Творог был в пластиковой упаковке, а молоко — в тетрапаке. Я держала их в руках и чувствовала, как это глупо — объяснять человеку из другого мира, что такое пластик.
— Это молочный продукт, для детей. — Я надорвала край плёнки. Она поддалась не сразу, пальцы дрожали, но я справилась. Внутри был белый, рассыпчатый творог.
— Это можно есть просто так. Раздайте всем детям и пусть по чуть-чуть, но достанется всем.
Эльза взяла пачку и посмотрела на неё, как на чудо.
— А это — молоко, — я достала тетрапак. — Здесь нужно вытянуть вот эти лепестки — видите? — и потянуть. Но осторожно, не расплескайте. Всё, что не выпьют сегодня, сохраните в холодном месте на завтра.
Эльза кивнула, но не ушла. Она стояла и смотрела, как я копаюсь в пакетах.
— Это — лимон. Он очень полезный. Дёсны кровить не будут. — Я взяла нож и разрезала лимон пополам. — Нужно выжать в кипячёную охлаждённую воду, добавить мёда или сахара и давать понемногу детям. Кожуру не выкидывайте, её можно съесть, макая в сахар.
— Мёда у нас давно нет, — сказала Эльза. — Как и сахара.
— Сахар… у меня есть сахар. Порывшись в пакете, достала пачку сахара. — Эльза, пожалуйста, упаковки не выкидывайте, ни от чего. Они нам ещё послужат.
Она ушла, осторожно неся всё это, как драгоценность. Я смотрела ей вслед и думала о том, что в моём мире такой творог стоит сто рублей, а здесь он стоит жизни.
Когда за Эльзой закрылась дверь, я повернулась к Свейну.
— Теперь поить и кормить.
Я взяла второй лимон и разрезав, выжала сок в кружку. Добавила сахара и залив водой из кувшина, размешала и протянула Хильде:
— Держи.
Она взяла кружку, а я приподняла Свейна. Хильда поднесла край кружки к его губам.
— Свейн, — позвала я. — Свейн, солнышко, открой рот.
Но он никак не реагировал. Жидкость стекала по подбородку, и Хильда вытирала её краем рубахи, пробовала снова. Она что-то шептала ему, и мне казалось, что он слушал её.
— Пей, маленький, — говорила она. — Пей, родной.
На третьей попытке он глотнул. А потом ещё и ещё. Медленно, с трудом, но пил. Хильда дала ему половину кружки, потом я взяла её за руку:
— Хватит. Нужно ещё немного творогу ему дать.
Я достала пачку, которую оставила для него. Открыла, набрала на палец и сунула в рот. Он сморщился — первый признак жизни за сегодня, но съел.
— Так, а теперь лекарство, — сказала я, доставая антибиотик. Разожми ему челюсти.
Хильда взяла его лицо в ладони, и я положила таблетку на корень языка. Он не сопротивлялся. Я дала ему запить водой, и он сглотнул.
— Умница. Настоящий воин. Правда, Хильда?
— Воин, — тихо повторила она. — Самый сильный.
Мы уложили его на подушку, укрыли. Он дышал всё так же хрипло, но ровнее, чем час назад. Или мне только казалось.
Я выдохнула и села на край кровати. Хильда стояла рядом, глядя на Свейна, и я видела, как она хочет остаться, но понимала, что дома её ждут дети.
— Иди, отдохни, а я побуду с ним, не беспокойся.
— Ты больна. Тебе самой нужен отдых.
— Мне нужен он, живой, — я кивнула на мальчика.
Хильда помолчала. Потом кивнула и направилась к двери.
— Постой, — окликнула я.
Она обернулась.
Я встала и подошла к своим пакетам. Достала ещё лимон (как хорошо, что я набрала их с запасом!). Достала кусок сыра, пачку макарон, и самую большую банку тушёнки.
— Это тебе, — сказала я, складывая всё в холщовый мешок, который нашла среди тряпья. — Для тебя и твоих детей.
Она смотрела на мои руки, на еду, и в её глазах появилось то самое выражение, которое я уже видела у Эльзы — недоверие, смешанное с надеждой.
— Что это? — спросила она, беря в руки пачку макарон.
— Макароны. Это... такое тесто, высушенное. Варить нужно. Сейчас послушай меня внимательно.
Я взяла её за руку и подведя к очагу.
— Смотри, наливаешь воду в котёл, много, и солишь, когда она закипит. Потом разрезаешь пакет и бросаешь вот эти... рожки и варишь до тех пор, пока они не станут мягкими. Минут десять, не больше, а потом сливаешь воду. Можно добавить масла, если есть. Или вот это, — я показала на банку тушёнки.
Хильда смотрела на жестяную банку так, будто перед ней был волшебный артефакт.
— Как это открыть?
Я вздохнула. Тут нужна открывалка, но чего нет, того нет. Взяв в руки нож, показала:
— Смотри. Вот здесь, сбоку, есть такой край. Нужно с усилием проткнуть и провести ножом по краю, прорезав круг. Осторожно, не порежься. Края очень острые. И тебя то же прошу, упаковки не выкидывай. И кстати, чуть не забыла… в лимоне есть косточки, семена, вот их тоже сохрани.
— Зачем ты это делаешь? Мы тебе никто. Ты нас не знаешь.
— Лимон — для детей. По дольке в день, в воду добавлять или просто так давать.
Хильда кивнула, прижала мешок к груди. И вдруг быстро, порывисто наклонилась, и коснулась моей руки своей шершавой ладонью.
— Спасибо! Боги наградят тебя.
— Боги — людьми. Наградите меня тем, что выживете. Все. Поняла?
Она вышла, а я осталась у кровати. Посмотрела на Свейна и легла рядом. На узкой кровати мы уместились впритык — я и этот худой, горячий мальчик. Огонь потрескивал и его тени плясали на стенах.
— Мы выживем, Свейн. Мы оба. А потом я покажу тебе, что такое розы. И я посажу для