И всё-таки он был красив. Красив, как всё то, что может убить тебя, если ты сделаешь неверное движение.
Он смотрел на меня, и я смотрела на него.
Мы мерились взглядами, как меряются силой перед дракой. И я понимала, что проигрываю по всем статьям, но не опустила глаза, а гордо вздёрнула голову.
— Я Лиза.
— Я знаю, как тебя зовут. — Он отлепился от косяка и шагнул в комнату. Один шаг, второй, но я не отступала. Такой роскоши я не могла себе позволить. Стена была у меня за спиной, и если бы я сделала ещё шаг назад, то упёрлась бы в камень. А он знал это. Знал, что мне некуда отступать. — Кто ты? Откуда? Зачем пришла?
— Я уже говорила. Я попала в аварию. Моя повозка разбилась наверху. Я спустилась, чтобы найти помощь.
Он не ответил, продолжая пристально смотреть на меня. Молчание тянулось так долго, что я услышала, как внизу кто-то кашляет. Надрывно, долго, с мокрым хрипом.
— Враньё. Наверху нет дороги. Никто не может прийти сверху. Только спуститься с перевала, но ты пришла не оттуда.
— Я пришла оттуда, где была моя повозка.
— И где она теперь?
— Сгорела.
— Сгорела, — повторил он, и в голосе зазвенело что-то опасное. — Люди слышали страшный хлопок и видели огненный смерч.
— Это была моя повозка, и она сгорела. Этот огонь видели твои люди.
— А ты спасла… что? Еду? Тряпки?
— Семена. Я сказала это раньше, чем успела подумать. Слово вырвалось само, и я пожалела об этом в ту же секунду. Он посмотрел на мой рюкзак, на пакеты, на меня и в этот момент я вдруг отчётливо поняла, что этот человек может отобрать всё. Просто взять и я ничего не смогу с этим поделать.
— Семена, — произнёс он медленно, растягивая слово. — Ты пришла сюда с семенами. В землю, где ничего не растёт уже три года.
— В любой земле что-то растёт. Нужно просто знать, что сажать.
Он шагнул ещё ближе. Теперь между нами не было и вытянутой руки. Я чувствовала жар его тела — странный контраст с ледяным холодом комнаты. И запах. От него пахло кровью, потом, дымом, железом. И было что-то ещё, неуловимое, — пряное, тёмное, чужое.
— Ты ничего не знаешь об этом месте. Эта земля проклята, родовой дар угас. И зима у нас длится восемь месяцев!
— Я знаю о земле больше, чем вы думаете.
— Ты? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что мне захотелось ударить его. — Голая девка, которая пришла неизвестно откуда с горстью травы в мешке, знает больше, чем те, кто жил на этой земле триста лет?
— Да, — сказала я с вызовом. — Знаю, как победить там, где другие сдаются…
Я не успела договорить. Его рука взметнулась так быстро, что я не увидела движения. Только почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей шее. Я чувствовала каждую линию, каждый шрам на его пальцах. Он не давил, просто держал, но этого мне было достаточно.
Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу, забилось где-то у самых его пальцев. От накатившегося ужаса перехватило дыхание. Я знала эту хватку, видела её в фильмах, читала о ней в книгах, но никогда не чувствовала на себе. Пальцы лежат на шее и большим пальцем нажимают на яремную вену. Одно движение.
— Я не люблю, когда мне врут. Его голос звучал абсолютно спокойно, словно он сейчас рассказывал о погоде за окном. — И я не люблю, когда мне перечат. Особенно не люблю, когда чужаки приходят в мой дом и рассказывают мне, что они знают лучше.
Я смотрела в его глаза. Белые, вымороженные, бездонные. В них не было ни злобы, ни гнева. Там вообще ничего не было. Я была для него пустым местом, которое можно стереть одним движением.
— Я не вру, — выдавила я.
— Не врёшь? — Он чуть склонил голову, и его пальцы дрогнули. Я почувствовала, как они касаются пульса на моей шее. Он чувствовал, как бьётся моё сердце. Как я боюсь. — Ты говоришь, что знаешь землю. Откуда? Кто ты? Жрица? Дочь ярла? Вдова, которая украла семена у мужа?
— Я… — Я сглотнула, и моё горло двинулось под его ладонью. — Я… садовод.
— Садовод, значит. Ты пришла в Нордхейм, на землю, где люди умирают от голода, и назвалась садоводом. Это шутка?
— Я не знала, куда иду. Слова вырывались с трудом от того, что я смотрела в его глаза и видела в них свою смерть. — Я не знала, что такое Нордхейм. Я не знала, что здесь не растёт ничего. Я просто… я просто хотела на дачу. Посадить… розы.
— Розы? — он усмехнулся, и его пальцы на секунду сжались. Совсем чуть-чуть. Я почувствовала, как перекрылось дыхание. — Ты пришла в мой дом, где дети кашляют кровью, чтобы сажать розы, — тут в его глазах мелькнуло недоумение.
— Что такое розы?
Вопрос был настолько неожиданным, что я даже на секунду забыла о его пальцах на своей шее.
— Что? — переспросила я.
— Ро-зы, — повторил он по слогам. — Ты сказала это слово. Я не знаю его.
Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но его взгляд было абсолютно серьёзным. Он действительно не знал, что такое розы.
— Растения, — сказала я медленно. — Которые… которые цветут. У них есть бутоны, лепестки. Они приятно пахнут. Разные — красные, жёлтые, белые. — Я говорила, а его пальцы лежали на моей шее, и это было безумием — объяснять человеку, который держит тебя за горло, что такое розы. — Их дарят. Ими украшают дома. Они… красивые.
Он смотрел на меня. Секунду. Две.
— Ты пришла в мой умирающий дом, — сказал он тихо, — сажать красоту.
— Да.
Его пальцы разжались. Убирая руку, он провёл пальцами по моей шее, по ключице и остановился на плече.
— Ты вся мокрая, — сказал он вдруг, и его голос стал другим.
Я моргнула. Переход был таким резким, что я не сразу поняла, что произошло.
— Да, — сказала я. Голос дрожал. Теперь я не могла это скрыть. — Я вся мокрая.
— Замёрзнешь.
— Уже.
Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Его взгляд скользнул по моему лицу — по губам, которые я закусила, чтобы они не дрожали, по глазам, которые я не отводила, по подбородку, который я держала высоко, хотя шея уже затекла от напряжения. Потом ниже. По шее — там, где только что лежала его рука, наверняка остались красные следы. По ключицам, по мокрой футболке, прилипшей к телу.
— Ты странная. Одета странно. Котомки