– Не ходи туда! – взмолился он с ужасной нежностью. – Умоляю тебя, не смотри!
Наконец я подняла на него взгляд. В глаза Лютера наползло столько теней, что они стали почти черными, а шрам – ярко-красным, как след от свежего удара. Темные брови были насуплены до болезненного сильно, лоб прорезали морщины невероятных страданий.
Последние несколько недель в лице Лютера мелькало множество сдерживаемых эмоций. Досада, изумление, гордость, тревога, нежность. Может, даже что-то глубже.
Его лицо я теперь искала в каждой толпе. Даже когда мы злились друг на друга, его лицо успокаивало меня каждый раз, когда я теряла контроль.
Но сегодня в нем читалось только отчаяние. Неумолимое, непоправимое отчаяние.
– Отойди! – тихо велела я.
Глубокая печаль отразилась на лице Лютера. Плечи ссутулились, руки опустились, и он шагнул в сторону.
Сначала я увидела только кровь. Кровь всюду.
Лужи на полу. Подтеки на перевернутой мебели. Капли на шторах и шкафчиках.
А потом я увидела надписи. Большие злые буквы, темно-малиновым намазанные на каждой стене.
«Любительница смертных».
«Полукровка».
«Повстанческое отребье».
– Где он? – Я обвела взглядом комнату, но все было скрыто за пеленой влажного, блестящего алого. – Где мой отец?
Лютер положил мне руку на плечо:
– Мне очень жаль, Дием. Уже слишком поздно.
Нет.
– Где. Он? – сквозь зубы процедила я, сжимая кулаки. – Где мой о…
И тут я его увидела.
На кухне.
Там, где в этом доме мы разговаривали с ним в последний раз. Там, где я накричала на него, оскорбила его, разбила ему сердце. Там, где я сказала, что он мне не отец, развернулась и ушла без оглядки.
Там он лежал в луже красного, ужасно, недопустимо неподвижный. Мертвый.
Мой отец умер.
Мой отец, который принял меня, чужого ему внебрачного ребенка другого мужчины, холил и лелеял, как самое дорогое в своей жизни.
Мой отец, который научил меня всему, что знал сам. Который никогда не считал меня слабой только потому, что я девочка; который учил меня принимать свою женственность как силу.
Мой отец, который любил меня беззаветно, даже когда я этого не заслуживала.
Андрей Беллатор, герой войны, легендарный командир армии Эмариона, советник Королевы Люмноса, любящий муж Орели, преданный отец Дием и Теллера, умер.
Из груди у меня вырвался сдавленный всхлип; вопль, от невыносимой боли звучавший не по-человечески. На лужайке заревела Сора: страдания наполнили меня до краев, хлынули по нити нашей связи и извергнулись в нее. От наших с ней криков затрясся дом.
Шатаясь, я шагнула вперед и упала на колени у тела отца. Его красивые карамельно-карие глаза остались открытыми и остекленели, рот разверзся в вечном крике, на лице застыла маска недоумения.
Никогда прежде мне не хотелось заблокировать в себе целительницу больше, чем сейчас, но против моей воли профессиональная подготовка подчинила себе разум, заставив отмечать каждую его рану.
Лицо Андрея было в синяках, губа и бровь рассечены, под ногтями застряла чья-то кожа – все указывало на борьбу. Горло ему перерезали; вероятно, именно эта рана оказалась смертельной. Тело усеивали колотые раны, многие оказались бескровными, значит – убийца продолжал наносить удары ножом еще долгое время после того, как сердце Андрея перестало биться.
Это было не просто убийство, а возмездие. А еще послание.
Адресованное мне.
Орудие убийства так и осталось у него в груди, вонзенное по самую рукоять.
Руки дрожали, ладони испачкались в липкой крови, поэтому кинжал я вытащила с трудом.
Нож дрожал перед моим взором, затуманенным от шквала слез, которые, как я опасалась, никогда не перестанут течь. Они не перестанут течь, даже когда высохнут. Течь они будут до моего последнего вдоха, до перехода в посмертный мир и раскрытые объятия Андрея.
Лютер опустился на колени рядом со мной. Внезапное ощущение его присутствия пробилось сквозь туман моей отрешенности. На миг зрение расчистилось, и я наклонилась, чтобы внимательнее осмотреть кинжал.
Если фортосская сталь, дымчатая и темно-серая, не выдавала в клинке орудие Потомков, то инкрустированная драгоценностями рукоять снимала последние сомнения. Черное дерево украшали завитки из меди и бледно-розовые самоцветы, мерцавшие, пока клинок дрожал у меня в руках.
Тьма растеклась мне по венам горячей ядовитой лавой. Когда-то я считала, что как целительница не смогу лишить живое существо жизни. Сейчас моя уверенность казалась смехотворной. Как только найду ответственного, я точно не ограничусь тем, чтобы просто лишить его жизни.
Я заставлю его страдать невообразимо жестоким образом. Заставлю молить о пощаде, а потом о смерти, чтобы страдания прекратились. Я воплощу в жизнь каждый его страх, так чтобы для ран места не осталось, потом соберу искореженное тело и повторю пытку снова.
«Пожирательница Корон, Разрушительница Королевств, Вестница Мщения».
«Борись!»
– Да, – шепнула я в ответ на дикий крик голоса. – Я буду бороться.
Прижав клинок к груди, я дала клятву возмездия. Дала обещание и своему отцу, и обреченному на смерть мерзавцу, укравшему с моего неба эту ценную звезду.
«Борись!»
– Тебе лучше уйти, – тихо сказала я Лютеру.
Он нежно гладил меня по голове:
– Я тебя не оставлю.
«Борись!»
– Уходи, Лютер, – повторила я, на этот раз громче.
– Нет. Одну я тебя не оставлю.
Моя кожа начала мерцать, потом сиять, потом гореть сияющим белым пламенем. Густые тени полились из ладоней и клубами тумана завихрились вокруг меня, затемняя кровь на полу, пока я не оказалась на коленях среди моря чернил. В глубинах моей души бурлящий клубок льда и пламени увеличивался вдвое с каждым судорожным вдохом.
Я была начиненным взрывчаткой снарядом, готовым взорваться и уничтожить мир зазубренными осколками своего горя.
«Борись!»
– Уходи, Лютер, – процедила я сквозь зубы. – Я приказываю тебе уйти.
– Я не брошу тебя в момент, когда нужен тебе.
– Сора, забери его!
– Нет, Дием, погоди…
Входная дверь разлетелась, превратившись в облако пыли и щепок. Сорины когти терзали стены, пока передний фасад дома не исчез в тусклом сиянии сумеречного неба.
Лютер кричал на гриверну, пытаясь ее остановить, но Сора была верна лишь мне. Она схватила Лютера лапами и взмыла в небо.
– Защити их, – велела я и по нити нашей связи почувствовала, как Сорино сердце, разрывающееся от моей боли, стучит в ответ: «Конечно».
Я взяла отца за руку, уже скованную холодным онемением смерти.
Этот своеобразный удар под дых заставил осознать, что я никогда больше не почувствую ни тепло его ладони на своем плече, ни уколы его бороды на своих щеках. Я никогда больше не почувствую нежную силу его рук, сжимающих