Ава Торн
Одержимый
Предупреждение о содержании
Эта книга содержит материалы, которые некоторые читатели могут счесть тревожными или неприятными. Пожалуйста, читайте на своё усмотрение.
— Откровенный сексуальный контент
— Дубкон / сомнительное согласие
— Кровавые игры
— Элементы хоррора / описания обгоревших человеческих тел
— Смерть в огне
— Кошмары
— ПТСР
— Попытка сексуального насилия над главной героиней — не со стороны главного героя, сцена прерывается
— Упоминание подразумеваемого сексуального насилия над несовершеннолетней со стороны супруга
— Использование трав как абортивных средств для прерывания беременности
— Пытки
— Токсичная динамика отношений / одержимость
— Смерть животного на ферме
— Ненадлежащее использование католической религиозной лексики и артефактов
— Неправомерное поведение со стороны религиозных властей
Примечание автора
Действие этой книги происходит во времена Бамбергских процессов над ведьмами — одних из крупнейших известных судебных процессов над ведьмами в период Нового времени. Считается, что в 1626–1632 годах было казнено более 900 человек.¹
При работе над этой книгой я уделила, возможно, даже слишком много внимания сохранению исторической достоверности эпохи, включая некоторые имена реальных участников этих процессов. Однако книга не претендует на точное изображение исторических событий. Это альтернативная история. Пожалуйста, не воспринимайте её как источник достоверных фактов.
Католической церкви — спасибо за травмы, но надо признать: вы сделали это с потрясающей символикой и безупречным стилем.
Пролог
Катарина
Злые, узловатые пальцы сжимали мое лицо, пока я смотрела, как горит мать. Огонь только-только лизнул подол ее платья, но лицо уже исказилось от страха. Пот прилепил золотистые волосы ко лбу и пропитал тонкую ткань сорочки, пока она билась в путах.
Я хотела закрыть глаза, но даже когда я это сделала, свет пламени продолжал алеть сквозь веки. Ничто не могло заглушить крики.
Крики толпы.
Ее крики.
Ведьма. Ведьма. Ведьма.
Толпа скандировала в один голос, одним ртом, с бездонной жаждой страданий. Я порывалась броситься к ней, но эти ужасные руки крепко держали меня. Я приросла к булыжникам так же надежно, как она была привязана к столбу.
Я закричала, и мой голос влился в жуткий хор на городской площади Бамберга, но тут мне в рот засунули палец, заставив подавиться криком. Языки пламени ползли по ее ногам, и издали это казалось почти нежным. Сначала почернела сорочка, и я увидела тот миг, когда огонь добрался до плоти. Кожа пошла волдырями и лопнула, слезая, словно кожура перезревшего на солнце фрукта. Жир под ней начал плавиться, стекая желтыми ручейками, которые шипели и плевались, встречаясь с голодным пламенем.
Вонь ударила мне в нос вместе с дымом. Дым — я молилась, чтобы дыма было больше, чтобы он задушил ее, чтобы избавил от боли. Я молилась о ее смерти, чтобы все это наконец закончилось.
Ты молилась об этом. Это твоя вина.
Огонь добрался до ее живота, и что-то внутри разорвалось. Я услышала это — мокрый, омерзительный звук за ревом пламени. Теперь ее сорочка сгорела дотла, белый блеск ребер проступал сквозь обугленные мышцы, раскрываясь, словно цветок, распускающийся в адском пламени.
Она посмотрела на меня.
Сквозь дым, мерцающий жар и агонию, которая, должно быть, не поддавалась осмыслению, она нашла мое лицо в толпе и посмотрела на меня. Ее губы шевельнулись, складываясь в слова, которые огонь проглотил прежде, чем они успели достичь моих ушей.
Хватка на моих руках усилилась, и это были уже не руки, а веревки. Я больше не была в толпе, я была привязана к тому же столбу, пока они выносили мне приговор.
Ведьма. Ведьма. Ведьма.
Пламя поползло вверх по стопам моих ног, словно плотоядный плющ. Скандирование поднималось вместе с дымом, и я чувствовала на ветру вкус имени моей матери — Анна Мюллер, акушерка, целительница, осужденная как ведьма. Огонь добрался до моих колен, и я попыталась закричать, но горло наполнилось пеплом. Оно всегда наполнялось пеплом. Я посмотрела вниз и увидела, как моя собственная плоть чернеет и обугливается. Боль не поддавалась описанию; она воплощала в себе все те ужасы, что они сулили мне с тех пор, как забрали ее.
Десять лет я проглатывала ее смерть, и все же она всплывала в моих снах, покрывая язык воспоминаниями о том летнем утре, когда мне было тринадцать и я узнала, что любовь может сжигать дотла.
И все это было по моей вине.
Глава 1
Катарина
Бамберг, Германия, 1629 год от Рождества Христова
Я проснулась, задыхаясь, в предрассветной тьме своей тесной холодной каморки, моя сорочка насквозь промокла от пота, пахнущего гарью. Каменные стены монастыря давили на меня — осязаемые и реальные, — но я все еще чувствовала призрачный жар, лижущий мои ноги. Руки дрожали, когда я прижала их к лицу, ощупывая кожу, не сползает ли она, словно пергамент в огне.
— Всего лишь сон, — прошептала я в ладони слова молитвы, которую повторяла бессчетное количество раз. — Просто дурной сон.
Но в Бамберге сны имели власть. Сны могли стать уликой. Сны могли затянуть веревку на твоих запястьях и сложить костер под твоими ногами.
На колокольне пробило пять раз, звук раскатился над спящим городом. Скоро люди проснутся. Здешние сестры уже несколько часов были на ногах, пекли хлеб и хлопотали на кухне.
Я поднялась с узкой кровати, босыми ногами бесшумно ступая по холодному каменному полу. Я научилась скользить по этим коридорам, словно тень, сливаться с углами, опускать глаза, казаться маленькой и незаметной. Детей не должно быть видно и слышно, говорила матушка Агнес, особенно тех, чье само существование напоминает городу о его праведной жестокости.
Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам. Выживи.
Слова матери эхом отдавались в моей голове, как это часто бывало. Они были мне привычнее, чем ежедневные псалмы, которые мы твердили во время мессы. Ее больше не было, но я все еще чувствовала ее направляющую руку, пробираясь сквозь раннюю утреннюю мглу — всего лишь тень в мире, который предаст огню все, что излучает свет.
Мое платье висело на крючке у двери, грубая шерсть все еще слегка пахла вчерашним дождем. Я натянула его через голову, стараясь не порвать швы, которые и так расходились после моей последней починки. Мне оно досталось от кого-то из паломников, оставленное в покоях для мирян, и по правде говоря, сидело на мне не слишком ладно. Но у меня не было денег на новое, к тому же крашеная в красный шерсть пришлась мне по душе — маленькая роскошь, какой у меня никогда прежде не было. Я зашнуровала его спереди и заправила под вырез вставку, чтобы хоть как-то согреться в это зябкое апрельское утро.
Я выскользнула из своей каморки, по памяти пробираясь по темным коридорам. Десять лет я прожила в этих стенах, и камни уже знали мои шаги, отшлифованные на дорожках, по которым я ходила, выполняя свои ежедневные обязанности.
Сперва я направилась на небольшое поле за нашим каменным зданием. Оттуда уже доносилось недовольное мычание Лайбхен, единственной дойной коровы монастыря.