— Приветствую доблестного наследника — хана Баянчура, стоящего на стыке двух миров — степи и Небес, — произнёс посол, кланяясь Баянчуру.
Баянчур коротко кивнул в знак приветствия. Его спина оставалась прямой, руки — сцепленными, лицо — каменным. Ни тени эмоций. Но посол уловил напряжение в его плечах. Ревность — тонкая, едва заметная, как наледь на воде на заре. Для тех, кто знал дворцовые страсти, она была очевидна.
Посол отвёл взгляд, чтобы не усугублять напряжения, и заговорил о караванах, дружбе между народами и династических узах. Его слова текли ровно и учтиво, но Баянчур почти не слышал их. Казалось, всё его существо было заточено только на жену — её дыхание, запах, движения, малейшие реакции. И яростное чувство, бившееся в груди, которому он не находил названия, но которое жгло, словно незажившая рана.
Из-за спин послов всадники один за другим выносили дары: тяжёлые свёртки шёлка, амфоры, полные белого риса, фарфор тончайшей работы, бронзовые зеркала с вставками из яшмы, лакированные чёрные шкатулки с душистыми мазями. Каждый предмет был не просто ценностью — знаком мира, уважения и старинного обычая брачного союза.
Каган одобрительно кивнул, приглашая посла и генерала в шатёр, где уже поджидал накрытый стол. Делегация из Поднебесной двинулись вперёд.
Но Баянчур задержался. Он шагнул ближе к Ли Юн, склонившись так, что его голос был слышен только ей. Тихо, касаясь губами её виска, он произнёс:
— Моя. Только моя.
Ли Юн подняла глаза. На мгновение их взгляды встретились — и в этом молчаливом соприкосновении вспыхнула искра. Что-то дрогнуло глубоко внутри — не страх, не смятение, а тихая, упрямая сила. Она не отвела взгляда. Не склонила головы. Осталась — прямой и неподвижной, как стрела, готовая взлететь.
И в сердце её отозвались его слова: «Моя. Только моя,» теплой волной разливаясь под кожей, пропитывая каждую клеточку.
Но вместе в той части души, где жило несломленное детское сердце, вспыхнула другая мысль — дерзкая, горячая, как дыхание вольного ветра: «Нет,» — ответила она ему беззвучно. — «Это ты — мой. Мой хан. Моя степь. Мой выбор. Если я так решу.»
Она не улыбнулась. Только незаметно распрямила плечи, чуть выше подняла подбородок — в вызывающе нежном жесте, полном упрямства, гордости и права быть собой.
И Баянчур это увидел. Почувствовал. В его груди что-то глухо сжалось — не от ярости, не от желания, а от гордости. «Его женщина.» Жена. Упрямая. Непокорная. Такая, какую только степь могла подарить воину — и которую невозможно было сломить.
Он с трудом сдержался, чтобы не коснуться её. Не провести ладонью по щеке, не схватить эту дерзкую, тихую силу — ту, которую так хотелось удержать и спрятать в ладонях. Навсегда.
Поднялся ветер. Степь вздохнула. И праздничный вечер начался.
Посол говорил речи о вечной дружбе между Тан и Уйгурами, о скорой отправке новых купеческих караванов. Но сам краем глаза наблюдал. Не за Каганом. И не за знатью.
За наследным ханом. И за императорской дочерью.
Баянчур сидел среди мужчин, ближе к Кагану — спокойно, прямо, ни разу не повернув головы. Но его внимание окутывало жену, как невидимый щит. Ни один взгляд, ни одно слово не могли достичь Ли Юн, чтобы он этого не заметил. И каждый раз, когда чей-то взгляд, чья-то речь касались её, его глаза темнели — медленно, тяжело, как небо перед бурей.
Он охранял её. Даже не осознавая этого до конца. Посол отметил про себя это и подумал:
«Император мудр. Этот брак может оказаться прочнее любого договора».
Весь ужин Баянчур держал себя в руках. Как всегда. Безукоризненно. Спокойно. Но посол всё равно увидел то, что было скрыто от остальных: пламя под бронёй. И тонкую, едва зримую нить, уже протянувшуюся от сердца воина — к той, что ещё недавно была чужой принцессой, отданной ему по брачному договору.
Когда закат окрасил небо в цвета выжженной меди, над ставкой загремели бубны.
Воины развели высокие костры: пламя рванулось вверх, отбрасывая длинные, дрожащие тени на войлочные шатры. Дети носились между юртами, помогая воинам и собирая сучья и щепки. Женщины приносили к кострам чаши с кумысом и подносы с мясом. Воздух был густ и горяч от дыма, пряного запаха тушёной баранины и сладости горного мёда, сваренного с дикими орехами.
Пока послы совещались с Каганом, его советниками и ханами в шатре, в ставке начались танцы.
Уйгурские пляски были совсем не похожи на утончённые придворные танцы Чанъаня. Здесь не было плавных поклонов и изящных переборов на лютнях. Здесь мужчины прыгали через пламя, раскидывая руки, словно готовые обнять весь мир. Девушки сплетали живые узоры руками и телом, крутили широкие юбки, рассыпая лёгкие, отрывистые шаги по пыльной земле. Всё было живо, мощно, как сама степь — грубая, гордая и прекрасная.
Ли Юн стояла у края круга — скромная, тихая, в тёмно-синем йаглыке, который плотно облегал её волосы, и в тонком платье, перехваченном узким шёлковым поясом. В руках она держала чашу кумыса, но почти не пила — лишь смотрела, как вокруг костров кружилась жизнь.
К ней подошла Ашлик — всё такая же говорливая, заботливая, с лёгкой усталостью на лице.
— Видишь её? — кивнула она в сторону круга.
Ли Юн проследила взглядом. В круг вышла девушка — высокая, стройная, с серебряными заколками в густых чёрных волосах. Её платье было расшито шёлковыми нитями и украшено мелкими серебряными подвесками, звенящими при каждом её шаге. Глаза смотрели прямо, смело. Высокомерно.
— Это Басар, кызым, — шепнула Ашлик, поправляя Ли Юн йаглык. — Дочь Токтак-бея — одного из советников кагана. Её отец ездил с ней недавно к роду Кучарских тангутов — договариваться о покупке зимних пастбищ и о новой союзной клятве. — Ашлик вздохнула. — Раньше их семья надеялась выдать её за Баянчура. Думали: из неё выйдет достойная хатун. Мечтали.
Ли Юн почувствовала, как внутри холодеет.
— Теперь она смотрит на тебя, — продолжала Ашлик тихо, — как на воровку. Хотя ты ни при чём, кызым. Ты — законная жена. — Она сжала её локоть, предостерегающе. — Будь осторожна с ней. Басар — хитрая. Не покажет обиду прямо. Но попытается уколоть. Унизить.
Ли Юн молча кивнула.
Ашлик ласково погладила её по рукаву:
— Не бойся. Если уж хан за столько зим на её прелести не польстился, не будет и сейчас. Но знай одно, кызым… — голос её стал тише, печальнее: — Мужа нельзя оставлять без тепла. Без ласки. Иначе степь возьмёт своё. Мужчины степи вспыльчивы и горячи. Даже самый честный хан может оступиться… — Она сжала руку Ли Юн. — Ты его уже завоевала. Теперь не упусти. Не бойся быть женой, чырайым.
Танец вокруг костра набирал силу. Басар сделала шаг в центр — и закружилась. Её движения были дерзкими. Вызывающими. Волны её тёмных волос ловили свет огня, платье переливалось при каждом повороте, а серебро украшений звенело.
Каждый её шаг, каждый поворот был рассчитан — для мужчин.
И для одного мужчины в особенности.
Баянчура.
Ли Юн видела, как Басар всё чаще бросает взгляды в сторону шатра, откуда один за другим выходили гости. И среди них — он. Высокий. Широкоплечий. Её муж.
Ли Юн замерла. И в этот миг он, отыскав её глазами в толпе у костра, пошёл в её сторону. Медленно. Спокойно.
Его глаза были устремлены не на Басар. На неё.
Он шёл к Ли Юн. И даже когда Басар, с блеском в глазах, сделала перед ним полупоклон в танце — Баянчур не ответил, попросту не заметил. Даже не замедлил шага.
Он смотрел только на неё. На свою жену.
В свете костра Ли Юн казалась невесомой. Пламя трепетало на её лице, выделяя тонкие скулы, лёгкий румянец на щеках, отблеск в глубоких, задумчивых глазах. В её тихой стойкости было что-то притягательное — упрямая женская сила, которую нельзя ни купить, ни сломить. Баянчур остановился рядом. Наклонился к её уху. Его дыхание обожгло кожу — горячее, тяжёлое, пахнущее степью и дымом костра.
— Моя. Только моя, чырайым, — его голос был низким и хриплым от еле сдерживаемого желания.