Баянчур застыл. На миг — действительно застыл.
Он смотрел, как она идёт к нему — не торопясь, не оглядываясь. С прямой спиной и лицом, на котором нет ни страха, ни сомнений.
Его жена.
Не наложница, не игрушка, не чужая — воин в тонкой коже. Женщина, несущая жизнь, где другие сдались.
Он лишь кивнул, не доверяя голосу. Потом сам откинул полог.
— Иди.
И она вошла. Уже не как чужая.
Как та, кому отдают самое страшное — надежду, которую уже отпустили.
Она взяла меховую подстилку, свернула ее в валик, подложила под грудь женщины и подняла её на колени.
Рядом повитуха охнула:
— Так нельзя! Так не рожают!
Ли Юн села сзади, придерживая женщину, и начала разжигать жаровню. Поняв, что она хочет, хан кинулся ей помогать. Она подкинула полыни и сушёного дягиля — пусть горит. Пусть греет.
Пальцы нащупали точки: внизу икр, на пятках, на пояснице. Она прижгла их раскалённой палочкой с золой.
Женщина вскрикнула. Снова потуги. Схватка. Стон. Потом — ещё одна.
Лицо роженицы заливали пот и слёзы. Её тело билось, словно животное в силках. Несколько сильных схваток — скользящее движение. Малыш.
Но синий. Без дыхания. Пуповина — дважды обвивает шею.
— Нет… — выдохнула старуха. — Всё.
Но её никто не слушал. Отец и мать, затаив дыхание, смотрели на Ли Юн. Та уже держала нож, обмотанный полосой кожи. Она поднырнула под пуповину быстро и уверенно — раз, другой. Разрезала.
Кровь. Слизь. Плёнка на лице. Младенец лежал в её ладонях — без движения. Ли Юн обмотала ладонь платком, протёрла младенцу рот и нос, очищая от слизи. Младенец не дышал.
Она вспоминала уроки Бо Лао и медицинский трактат «Бэйцзи цицзю фан», который он заставлял её изучать. Ли Юн осторожно перевернула ребёнка вниз головой, поддерживая под грудь. Лёгкие, частые похлопывания по спине. По пяткам. Тёплый воздух вокруг дрожал, но он всё ещё не издавал звука.
— Дыши… — прошептала, вспоминая учения даосов. — Дыши, как я.
И поднесла губы к губам ребёнка. Выдохнула — мягко, с теплом. Один раз. Второй. Ничего.
Ли Юн встряхнула младенца чуть сильнее. Потом снова — похлопывания.
Снова. И снова. Вдыхала — и выдыхала в крохотный рот. Раз. Два. Похлопывания. Опять и опять. Потеряв счёт времени. Работая машинально, словно её руки двигались сами, а она лишь шептала: «дыши… дыши…»
Малыш задвигался. Захрипел. Потом — всхлип. Дрожащий, рваный. И вдруг — крик. Пронзительный. Живой.
Кюнчи села прямо на пол — там, где стояла, тяжело опираясь на руки. Не на женщину смотрела, не на ребёнка. На Ли Юн.
Долго. Молча. А потом хрипло проговорила:
— Ты не просто… улуг жолдашы катын… великая помощница в пути жизни…
Почти шепотом закончив:
— Небо благословило нас, послав ту, чьё дыхание оживляет… Тенгри элчиси.
Муж женщины упал на колени. Хан стоял у входа, не двигаясь.
В воздухе повисла тишина. Даже пламя очага будто стало мягче, тише. Кто-то за пределами юрты всхлипнул.
Баянчур смотрел на жену. В её лице не было ни гордости, ни страха. Только усталость и внутренняя тишина. Он знал — если дать слову о Тенгри элчиси разойтись, оно будет жить отдельно от неё. Её имя станут шептать у очагов, детям будут класть на лоб золу с её следа, звать к умирающим. Но если в следующий раз она не сможет спасти — её проклянут. Скажут, не захотела. Или обидела духов. А потом отвернутся. Или уничтожат — чтобы отвести беду от рода.
Он не позволит этому случиться.
Хан шагнул вперёд.
— Эти слова останутся здесь, — тихо, но твёрдо. — Кто их повторит — повторит их в последний раз.
Сказал это не только кюнчи — всем, кто мог слышать.
— Закончите без нас, — добавил уже строже.
Он протянул Ли Юн руку.
— Пойдём, — тихо сказал он.
Когда они вышли из юрты, над ставкой уже висел тонкий, желтый полумесяц. Вокруг царила тишина.
Где-то вдали запоздало послышался топот — возможно, это был шаман, спешивший к юрте кюнчи. Но его уже никто не ждал.
Возле выхода стояли десятки воинов и женщин. Никто не спросил и никто не окликнул. Только склонили головы в знак уважения, когда мимо проходили хан с женой, погруженные каждый в свои мысли. Он не знал, о чем думала Ли Юн. Сам же он мысленно твердил одно и то же:
«Я буду защищать её. Я всегда буду рядом. Никто не причинит вреда ей — моей жене.»
Глава 15
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Баянчур проводил жену до шатра, а сам остался снаружи. Вернулся к кострам, где его ждали воины. Тени багатуров колыхались на внешних стенах юрт. Один пытался что-то спросить, но хан лишь поднял руку:
— Спать. Всем.
Голос был низким, ровным. Никто не осмелился ослушаться. Даже старый Улугбек, привыкший ворчать, склонил голову и молча ушёл.
Баянчур постоял немного, всматриваясь в ночь.
Подошёл к юрте того, кто этой ночью едва не потерял всё. Военачальник сидел у входа, откинувшись спиной на косяк, а голову запрокинул на деревянную раму проёма. Глаза были закрыты — не от сна, а просто потому, что впервые за долгие часы он позволил себе расслабиться. Услышав шаги, он поднялся — медленно, будто с трудом возвращаясь в тело. Сказать ничего не смог, только кивнул. И этого было достаточно.
В его взгляде не было слёз — только свет. Как у человека, которому вернули то, что он уже похоронил внутри себя.
— Жив? — тихо спросил хан.
Военачальник кивнул. Голос сорвался, но он всё же хрипло ответил:
— Материнское молоко принял.
Хан кивнул. На прощание положил руку на плечо воина — тяжело, по-мужски. И пошёл к себе.
Огонь в его шатре почти погас. Угли едва светились под золой, тонко потрескивая в тишине. Баянчур неторопливо подбросил поленья, растопил очаг, чтобы к утру в юрте стало теплее. Сел на корточки, поводил рукой над огнём — проверяя, достаточно ли жара, — и только тогда поднялся и подошёл к постели.
Она спала. Глубоко, как те, кто выложился до последней капли. Ли Юн уснула в одежде — в той самой тёмной тунике, затянутой поясом, — прямо на подстилке, даже не откинув мехового одеяла. Она, видимо, присела туда, как вошла в шатёр, и её сморил сон. Волосы всё ещё были убраны под платок, как у степной женщины. Её пальцы всё ещё сжимали край свёртка, в который она заворачивала травы, что носила в юрту кюнчи. Обветренные губы, вторая рука под щекой. Он молча сел рядом, опираясь на ладонь. Смотрел.
Свет от очага дрожал, освещая линии её лица — чуть приоткрытые губы, бледная шея. В тени шатра её лицо казалось почти прозрачным, тонким, как рисовая бумага на просвет. Сколько силы в этом хрупком теле. Сколько упрямства. Сколько жизни.
И она — его.
Он медленно вытащил свёрток с травами из рук жены и положил его у кровати. Затем протянул руку, дотронувшись до края платка. Пальцы скользнули под завязку — осторожно, боялся разбудить. Развязал. Волосы, тяжёлые, влажные от пота и дыма, рассыпались — тёмным атласным полотном на плечи и грудь, закрыв часть лица Ли Юн. Он провёл по ним ладонью, убирая упрямые пряди. На ощупь они были мягкими и струились между пальцами, как прохладный шёлк.
Он расстегнул узел пояса, медленно и осторожно приподнял край туники. Снимал не спеша, любуясь изгибами. Он смотрел, как обнажается её плечо, как живот втягивается на выдохе. Она не проснулась.
Её грудь вздымалась равномерно, грудная повязка была влажной от пота. Он чуть приподнял такое манящее и податливое тело жены, снял повязку — и замер.
Любовался.
Баянчур почувствовал, как внизу живота снова сжалось. Вожделение, уже почти постоянное рядом с ней. Но он не двинулся. Медленно провёл пальцами по её плечу, по ямке между ключицами. Вдохнул запах — кожи, дыма, степной травы, мяты и лотоса. Это был знакомый запах степи вперемешку с её собственным. И он кружил голову. Сейчас Баянчур просто хотел быть рядом. Смотреть. Дышать одним воздухом. Знать, что она жива. Здесь. Его.