Воеводы переглянулись. Кто-то поёрзал, кто-то склонил голову. Никто не перебил. Они понимали, что он прав, но что делать не знали. Ждали решения кагана.
— Я не стану всю жизнь прятать жену и детей, — голос Баянчура стал твёрже, сухой, как степной ветер. — Я не для этого рождён.
Он откинул шкуру с плеча и выпрямился.
— Я скажу это завтра Совету. Старейшинам. Всем, кто сидит на мягких подушках и зовёт это властью. Я дам новые законы. Право слова будет не у тех, кто прикрывается родом и заслугами мёртвых предков, а у тех, кто действительно служит народу.
— Какие законы, каган? — спросил Туглук.
— Совет будет собран из тех, кто знает ремесло, дорогу, землю и караванный путь. Там будет место и для тех, чьи руки кормят народ — кто гонит табуны, кует железо, строит шатры. Пусть сидят рядом с родами старыми. А те, если не знают дела, пусть уступят место. Каждый воин знает: воеводу трусливого сменят. Отныне так будет и в Совете.
Он оглядел их, своих воинов.
— И жёны. Каждая женщина в Каганате будет под защитой. Моей защитой. Отвечать будут не перед её родом, откупаясь звонкой монетой, а передо мной. И выкуп будут платить не золотом, а кровью.
Воеводы сидели тихо. Слышно было, как ветер за стенами шатра хлопал по шкуре. Кто-то кивнул. Кто-то пробормотал: «Справедливо. Давеча сын Улуг-Таши девку изуродовал, а у той ни отца, ни братьев не осталось. Вот и откупился от матери горстью серебра.».
— А если они не согласятся? — спросил кто-то из младших багатуров. — Если старые роды останутся глухи к твоим словам?
Баянчур коротко выдохнул.
— Тогда мы уйдём. Я и моя жена. Кто захочет — встанет за мной плечом к плечу. Кто нет — останется здесь. Говорите со своими людьми. А они — со своими семьями. Пусть решают. Я никого не держу и не неволю. Я — не каган трусов и шептунов за спиной. Я — каган тех, кто держит спину к ветру, а сердце к небу.
Воеводы поднялись вместе с ним. И один за другим склонили головы, не отводя взгляда, положив ладони на рукояти ятаганов за поясом — в знак согласия и верности, которую не купишь золотом и не вырвешь мечом.
Проводив воевод и обменявшись последними словами с Кюль-Барысом, Баянчур пошёл к женскому шатру. Подойдя к Ли Юн, он тихо сказал:
— Пойдём, жена. Пора спать. Завтра рано подниматься — совет собирать.
Он подал ей руку, помогая встать. В последние дни Ли Юн всё чаще куталась в тёплый халат, хоть женщины у очага и посмеивались: «Жара такая, что жир на курдюке плавится, а наша хатун мёрзнет». Она лишь отмахивалась от их беззлобных смешков, прикрывая рот рукавом, когда наплывал сон.
Вот и сейчас, вставая, Ли Юн накинула на плечи платок — и вдруг замерла, повернувшись к мужу. На миг её взгляд — глубокий, усталый — блеснул под светом костра, но тут же глаза закатились. Баянчур успел шагнуть к ней, и она рухнула ему на грудь, обмякнув. Он подхватил её, прижал к себе, и сердце бухнуло о рёбра так гулко, что отдалось в висках.
— Ашлик! — рыкнул он.
Та уже бежала к ним. Остальные женщины засуетились, но не стали путаться под ногами.
— Неси её, каган! Туда! В старый твой шатёр! Он ближе, — выпалила она. — Поторопись!
Он подхватил Ли Юн на руки и побежал.
Увидев бледное лицо жены, которую осторожно уложил на подстилку, Баянчур снова почувствовал тот самый холодок вдоль спины — как тень того дня, который едва не забрал самое дорогое, что у него было.
Пока Ашлик осматривала Ли Юн и умывала её лицо, он зажёг очаг и метался по шатру, точно зверь в клетке. Ашлик качала головой, бормоча успокаивающе: «Не яд это, каган. Не яд». Но он верил лишь собственным глазам.
Едва Ашлик протёрла её лоб мокрой тряпицей, ресницы Ли Юн дрогнули. Глаза распахнулись — и она резко села, только прохрипела короткую просьбу. Ашлик едва успела подставить широкую миску, как Ли Юн вырвало.
Баянчур подался вперёд и коснулся лба жены.
— Ли Юн… — хрипло сказал он. — Ашлик, зови шамана!
Ли Юн нехотя приоткрыла глаза, откидывая мокрые волосы, прилипшие к щеке.
— Всё хорошо, — выдохнула она и улыбнулась бледной, упрямой улыбкой, цепляясь за его руку. — Баранина мне не понравилась сегодня. Но я съела… из уважения к той, что готовила. И жара… — она устало вздохнула. — Разморило меня.
Она слабо улыбнулась, когда он сел на корточки, заглядывая ей в лицо. Коснулась щеки мужа пальцами, поглаживая и успокаивая его тревоги. Ашлик подала Ли Юн пиалу с тёплым отваром — прополоскать рот, сделать глоток.
Ашлик открыла было рот — взгляд её скользнул по Ли Юн цепко, будто она хотела сказать что-то важное — но Баянчур вдруг наклонился к жене так близко, что его губы коснулись её лба, а потом скользнули к самому уху.
— Моя… — прошептал он ей что-то так тихо, что дальше Ашлик не расслышала.
Ли Юн вдруг зарделась, как весенний цветок алого бурачника в степной траве.
Ашлик хмыкнула про себя, вытирая руки о передник. Решила не мешать. «Скажу утром…» — подумала она и тихо вышла, унося миску и прикрывая полог за собой.
Когда они остались вдвоём, Ли Юн шепнула:
— Мы можем тут остаться на ночь? Тогда мне не придётся утром вставать рано… Ты пойдёшь на совет, а я тут…
Баянчур кивнул — взгляд его смягчился.
— Останемся. Если хочешь.
Он уложил её обратно на мягкие подушки, подложил мех под плечи и сам сел рядом.
Она повернула к нему лицо, коснулась пальцами его груди.
— Волнуешься? Завтра Совет… — зевнула она.
— Нет, — он усмехнулся, поправляя мех, чтобы укрыть её до подбородка. — Я уже всё решил.
— А чего тогда не спишь?
Баянчур помолчал, но всё же ответил:
— Не люблю тут спать. Сердце стынет. Ты болела, и… — он осёкся.
Ли Юн улыбнулась в темноте и шепнула:
— А я люблю.
Он наклонился к ней и выгнул бровь, словно требуя ответа.
— Потому что здесь ты был со мной первый раз. И потом. Здесь мы… любили друг друга.
Он не ответил словами — только наклонился, нашёл её губы в полумраке. Она тихо рассмеялась, провела ладонью по его шее, по груди, скользнула ниже — но он успел перехватить её пальцы. Прижал их к своим губам и укутал её мехом ещё туже, словно пеленал упрямого младенца.
— Тише, — пробормотал он, пригладив её волосы. — Спи. Силы береги. Может, завтра далеко ехать придётся.
Про себя он усмехнулся: вот неугомонная. Едва сознание не потеряла, тошнило её — а сейчас лезет соблазнять.
Ли Юн что-то пробормотала в ответ, но уже засыпала. Её дыхание стало ровным, спокойным — а он всё ещё держал её руку, не спеша отпускать. Баянчур ещё долго сидел, слушая, как она глубоко дышит во сне, и водил взглядом по старому шатру, думая о будущем.
Когда первый рассветный луч только тронул край полога, он нагнулся к жене — коснулся губами её губ. Ли Юн во сне чуть шевельнулась, сморщила нос, но не проснулась. Такая тёплая и родная.
На страже у выхода уже стоял Таскиль — с ятаганом на боку и с красной тесьмой, повязанной на рукаве. Значение этого цвета хорошо понимали все в каганате. Двадцать лучших воинов поклялись защищать хатун и её семью от врага и даже от своей собственной родни.
Баянчур вышел в рассвет. Он выпрямил спину, вскинул голову к небу — холодному, чистому — и направился туда, где его ждали.
Совет уже был в сборе. Воины у входа стояли недвижно, лишь головы чуть повёрнуты — в ставке знали: нынче не про торговлю и не про пастбища пойдёт речь.
Старейшины сидели полукругом — седые головы в меховых колпаках, ладони лежали на коленях. На плечах — халаты, вышитые знаками степных родов и старинными узорами. Один за другим они поднялись, приветствуя кагана: кто кивком, кто прикладывая руку к сердцу.
Баянчур окинул их всех взглядом — медленно, одного за другим. Он прошёл к очагу, что тлел в центре шатра, встал к ним лицом, посмотрел поверх голов и сказал только одно:
— Садитесь.
Когда старейшины опустились обратно на ковры и подушки, в шатре стало так тихо, что слышно было, как трещит уголь в очаге. Баянчур провёл взглядом по лицам — морщинам, седым вискам, тяжёлым кольцам на пальцах. И заговорил: