— Куда мы без Кагана? — донёсся женский голос из толпы. — Что теперь? Кто нас защитит?
— … зиму⁈ — кричали старики.
— Кто даст нам воду и скот⁈
Старейшины выдвинулись вперед, пытаясь задавить эти крики своим силой своего слова. Токтак-бей поднял руку, дрожащую, но всё ещё властную:
— Народ! Народ! — гул стих на миг. — Мы выберем нового Кагана! Степь не опустеет без человека, а род не погибнет без одного вождя! Останемся — и не будет беды.
Но ещё до того, как старик договорил, в гуще людей кто-то, переглянувшись, выкрикнул:
— Это Басар! Басар и её отец! Они яд подложили!
— Лживая кровь! — закричал второй. — Они в каганский род хотели войти!
— Я видел! — подорвался третий, худой пастух. — Я видел и сказал Кюль-Барысу, как Басар шепталась у плетня с купцом, что пришёл из Согды!
— А мне Басар сказала, что её подруга Гизем ей послание и гостинцы из Согды передала. Но показать не захотела и меня из шатра выставила. Хотя раньше всегда хвасталась… — вдруг раздался девичий голос. Из-за спин одного из знатных родов вышла дочь. На неё шикнули, но она и бровью не повела — громким, ясным голосом обвиняла род Токтак-бея в предательстве.
Словно потревоженный улей, толпа заволновалась, развернувшись к Басар и её сородичам. Даже те, кто ещё утром подносили им кумыс и склоняли головы.
Каган стоял тихо, не вмешивался. По краю толпы — его люди. Слушали. Запоминали. Кто имя выкрикнул — кто встал за Токтак-бея или Кюль-Тегина. Воины меж людей следили: чтобы никто не полез с клинком и чтобы не затоптали женщин и детей.
К нему тихо шагнул воин из охраны жены. Остановился близко, говорил, не поднимая глаз:
— Хатун всё ещё спит. Даже после всех этих криков не проснулась.
Баянчур выдохнул и глянул в сторону шатров.
— Таскиля нет. Говорят, выезжал с утра вслед каравану. Куда — никто не знает, но он так до сих пор и не вернулся.
Кивнул Толуну — держать людей, смотреть круг.
Сам рванул в свой старый шатёр, а за ним — Кюль-Барыс.
Пусто. На ложе — кокон одеял, внутри — другое одеяло, свернутое так, будто там тело. Повязка жены намотана вокруг подушки. Задний полог шатра прорезан ножом изнутри.
Значит, не спала. Ушла. Сама. Одна? Нет. Таскиль? С ней? Повёл? Или следом идёт — сторожит?
Каган шагнул к выходу — стража стояла у полога.
— Кто видел? Куда шла? Что делала? Кто к ней приходил? — голос его был тяжёлым.
Старший охранник кивнул, глаза не отводил:
— С утра Ашлик к ней заходила. Смеялась Хатун, светлая была, слова добрые для нас нашла. Потом к тебе пошла. Мы говорили, Совет у тебя. Она сказала, к тебе надо срочно, вести хорошие. Мы и проводили. Вошла в шатёр Совета… А вышла вся бледная… Хотели тебя или Ашлик-апа позвать, но Хатун сказала, что не нужно. Мол, устала, отдыхать ляжет. Велела всем отвечать, что спит. Чтоб не тревожили. Мы… проводили её обратно в твой старый шатёр.
— Но она не заходила в шатёр Совета, — выдохнул Кюль-Барыс рядом с ним. — Только если остановилась в тени, на пороге…
— Значит, слышала, — рыкнул Баянчур, повернувшись к нему. Слова застревали в горле и были горькими, как полынь. — Слышала всё, что шипели эти змеи. И как я им поддакивал, чтоб вся гниль из нор повылазила. И решила, что я… — голос его сорвался.
И тут в памяти вспыхнуло всё слово в слово. Шатёр, гул голосов, что она могла услышать, стоя у входа за пологом. Внутри сжалось так, будто под дых ударили.
«Что тут думать! Степь велика. Женщин много. Если одна ветвь суха — другая даст плод.»
«А если я жене клятву тём-эде перед духами предков дал? Что она станет единственной женой и другой жены у меня не будет?»
«Ты дал ей слово, когда был ханом… Ну а теперь-то ты — Каган. Каган ей клятвы не давал.»
«Ну что ж.» — сказал тогда Баянчур холодно. — «Значит, так тому и быть. В обед объявлю свою волю всему Каганату.»
Он выдохнул и глянул на Кюль-Барыса:
— Уходите на рассвете. На северо-восток, через пастбища Тумас. Там старая стоянка — начнём с неё. Кто уходит со мной — проверь, чтоб семья была согласна. И оставь людей следить за Токтак-беем и Кюль-Тегином.
— Седлайте коней! — рявкнул он охране, не дожидаясь ответа верного Кюль-Барыса.
Глава 35
Степь у старой кочевой тропы. Начало лета 746 года.
Горячий степной ветер бил в лицо. Где-то впереди располагалась пересохшая речная ложбина, куда уходил старый караванный путь, по которому кочевники гнали шерсть и соль в Согду.
Следы были нечёткими, но легко узнаваемыми: узкие копытца юркой лошади и крупные — степного жеребца, что шли следом за караваном. А на сухих кочках тонкие веточки, обвязанные обрывком красной тесьмы. Знак, понятный только своим. Баянчур сидел в седле, чуть склонившись, рассматривая своеобразные послания, оставленные Таскилем.
— Умный, — пробурчал он, не оборачиваясь. — Таскиль нам путь метит, чтоб мы не потеряли их.
Один из охотников, что отправился с каганом, сказал:
— Думаю, вон за тем курганом нагоним, каган. Что прикажешь?
Баянчур мотнул головой:
— Держитесь позади. Она — моя. Кто попытается в её сторону хоть шаг сделать — шкуру сдеру.
Спустя милю впереди показалась струйка пыли — маленький обоз, жалкие три повозки, пара верблюдов, молодые лошади. Торговцы. Стоило подъехать к повозке, как напуганные купцы шарахнулись в стороны, а один из них вдруг обернулся. На миг он встретился глазами с Баянчуром, и в ту же секунду лошадь сорвалась с места.
— Ох ты ж упрямица… — выдохнул каган.
Он бросил короткий взгляд на своих, затем одной рукой остановил Таскиля, что уже рванулся за хатун:
— Стоять. Охранять подходы. Никому не двигаться!
Жеребец под ним рванул вперёд, взбивая пыль копытами. Пара сотен скачков, и он настиг её прямо в лощине. Ли Юн дёрнула лошадь в сторону — но он перехватил поводья одной рукой, рывком выровнял.
— Убьёшься, глупая!
Она чуть не слетела, но удержалась. Он перехватил её за талию, рванул на себя и выдернул из седла. Её возмущённый крик растаял в степном ветре.
Он посадил её боком перед собой, крепко прижав одной рукой, а другой направил жеребца к пересохшему устью. Ли Юн била его кулаком в грудь, царапалась и кусалась, всё было зря.
Он соскочил с коня и притянул её к себе, как мешок с ячменём.
— Хватит, слышишь⁈ — рыкнул он так, что у неё дыхание сбилось. Он был зол. По-настоящему зол.
Сев на землю, он рывком усадил её себе на колени. Та ещё пыталась вырваться, но он перехватил её за талию и перевернул, нагнув так, что её локти упёрлись в землю с одной стороны, а колени ушли под живот с другой. Она не сразу поняла, что он делает, пока Баянчур не стянул перчатку и, задрав её халат, не хлопнул её ладонью по ягодице — коротко, звонко, без лишних слов.
— Это за побег. — Его голос был глухим, но тяжёлым.
Она попыталась вырваться. Дернулась, зашипела что-то сквозь зубы, но он и не думал отпускать. Одной рукой он придерживал её за бёдра, а второй замахнулся ещё раз.
— А это за то, что убегала от меня.
И в этот миг она вскрикнула:
— Нет! Стой! Ты… ты навредишь ребёнку!
Мир остановился. Его рука застыла в воздухе — пальцы не опустились, а сжались в кулак. Ли Юн всё ещё лежала у него на коленях, тяжело дыша, но молчала.
У неё было всё утро, чтобы самой принять эту правду. У него же на это оставался лишь миг. Баянчур медленно разжал ладонь, потом аккуратно перевернул её — так, что её грудь упёрлась в его грудь, а лицо уткнулось прямо под его горло.
Он перехватил её за шею — так крепко, что она тут же замерла, перестала дёргаться и лишь сглотнула воздух, глядя ему в глаза.
— Повтори. — Его голос сорвался на хрип, вышел не громче шёпота. Он был так близко, что его дыхание ударило ей прямо в губы. — Повтори то, что сказала.
Её губы дрожали, а глаза наполнились тяжёлыми, горькими слезами:
— Я… у нас будет ребёнок…