— Напрасно, — сказал я. — Надо ли искать виноватого? Если хоть на минуту допустить, что Семен Маркович мог живым попасть в лапы фашистов, то нашу пулю надо считать актом милосердия.
— Вот, возьми! — Королев передал мне блокнот Коблика с конспектами его лекций, сильно разбухший от листков и от писем, вложенных между страниц.— Мы с товарищами решили отдать тебе это как писателю. Может быть, сгодится для истории армии. А нет — просто как память друга.
Когда Королев оставил меня одного, я ушел в лес и сжег, не читая, все письма из блокнота Коблика: ведь при жизни он не давал мне их прочесть. Все остальное почти сплошь представляло собой конспекты лекций. Среди них лишь изредка попадались записи собственных мыслей Коблика. Он их не один раз высказывал мне, только не в такой лаконичной форме. Вот некоторые из них:
«Что было раньше, до появления человека? Змея, скорпион, гиена, стервятник, волк, жаба, гады ползучие и летучие. Все это соединилось в человеке. Он — царь, он — раб, он — червь, он — бог. Он из земли и воды и сам, как они, но зрячий».
«Любить — это не только хотеть, но активно, чувственно, практически относиться к предмету своей любви, иметь его».
Следующая запись, мне кажется, связана с мыслями о чертах характера Баршака:
«О нелюбви к людям, ясной, яростной и жестокой. Вся подлость лица отлита в эту форму».
«Кто культивировал идею неполноценности человека, говорил о том, что он не цель сам по себе? Христианство, вообще религия, Ницше. В «Заратустре» человек не цель, а мост к сверхчеловеку».
«В человеке природа нашла себя, свое самосознание и голос, свое «я». Он — главное в ней. Но он еще никогда не сознавал себя до конца этим главным, хотя и догадывался об этом. На протяжении тысячелетий его убеждали в том, что он лишь атрибут, а не субъект, средство, а не цель.
Христианская идея вошла в плоть и кровь человека — всегда считать себя в пути, только в пути, и быть проявлением чего-то более важного. Отсюда недооценка настоящего, подсознательное пренебрежение им. Человек привык всегда готовиться если не к загробной жизни, то к чему-то другому, «постороннему», к большой жизни, «настоящей жизни», к «делу», «достижению», к «успеху». И ему некогда жить».
«Мой голос доносится глухо откуда-то. Там все засыпано обломками и битым стеклом, землей и какой-то дрянью. Хочу прорваться к источнику своего голоса, к себе. Это трудно».
«Наедине с собою в одной комнате нет ни нравственности, ни мудрости. Они появляются там, где двое. Вернее, нет вопроса о нравственности, так как невозможно ни столкновение, ни содружество».
Когда я жег письма, полученные Кобликом, черные лоскутки пепла, взлетавшие над костром вместе с золотыми искрами, были похожи на траурных бабочек, и мне навязчиво лезли в голову строчки Велемира Хлебникова:
Как мертвой бабочки крыло
На камне,
Слезою черной обвело Глаза мне...
10 октября.
Коттеджик из белого кирпича, пробитый в нескольких местах снарядами. Белая известковая пыль и каша осыпавшейся штукатурки, битые стекла, взвизгивающие под каблуками, журналы на полу. У входа плети почти облетевшего красного винограда, похожие на измятую занавеску. Под окном убитый немец. Немного поодаль, в поле, — другой. Белобородый хозяин одновременно напоминает и Тургенева, и благообразного дореволюционного русского купца. Не падает духом, несмотря на то что из двенадцати коров немцы отобрали восемь, забрали всех свиней и сожгли сарай с клевером и сеном. Озабоченно помогает нам приводить в порядок дом, в котором мы останемся на одну лишь ночь; при этом он почему-то бодро посвистывает.
Я спросил его, сколько он имел земли.
Он ответил:
— Тридцать шесть га. — И добавил: — Одна семья может жить, только надо много работать.
Хороша у него овсяная солома,— я набил ею свой матрасный чехол, который таскаю с собою (а по утрам вытряхиваю), и хорошо выспался на полу.
До Риги остается тридцать пять километров. Прибыли новые соединения, и сегодня наша армия вступает в бой за Ригу. Над нею — огромное зарево.
11 октября.
Ночью опять большое зарево над Ригой. Днем сплошной гул канонады. Идут бои за освобождение последних пядей советской земли.
Язык:
«Больших не трогает, а маленьких боится сам».
«Чего ты боишься? Не бойся — сегодня не убьет, убьет завтра».
«У меня память плохая: где позавтракал, туда иду обедать, где пообедал — туда иду ужинать, а где поужинал — там и спать. А что мне надо на обед? Зажарить курицу и гуся сварить. Больше мне ничего не надо».
«Приходите — гостем будете. Вино есть — хозяином будете».
Встретил на дороге агитатора Артемьева: розовый, улыбающийся, бодрый. Искренне обрадовался нашей встрече. А у меня сердце сжалось, — я сразу вспомнил отделение агитации и пропаганды, вспомнил траурных бабочек над сгорающими бумагами Коблика.
Артемьев торопился — вдали на асфальте показалась машина, — он надеялся ее остановить.
— Сашка-то Королев, — сказал он торопливо на ходу, — достукался наш лапотник — опять ранен. Не жилец он на этом свете — сам, дурень, ищет смерти!
Почему-то эта весть меня не удивила, хотя Саша всего лишь несколько дней назад сидел рядом со мной на подножке редакционной полуторки. Меня только больно резанул розоватенький тон оптимиста Артемьева. Я сказал ему:
— А для меня Саша Королев — олицетворение бессмертия русского солдата. По-моему, такой человек не может погибнуть, — высшая справедливость требует, чтобы он был вечным.
— Типун вам на язык! — перебил меня Артемьев. — На этот раз он ранен тяжело.
14 октября. Рига.
Я вошел в нее вчера. Город взят штурмом, вернее, та половина его, которая лежит на правом берегу Двины. Когда мы подходили, на левом берегу у немцев слышны были тяжелые взрывы. По-видимому, они уничтожали склады.
Я шел с комсоргом 37-го полка 12-й гвардейской дивизии. Дивизия — участница героического форсирования Днепра. В ней 57 Героев Советского Союза — за Днепр. И эти участники форсирования Днепра уверяют, что немецкий огонь на Мыза-Югле был беспощаднее, чем на Днепре.
С первым батальоном этого полка я был 11 октября. Этот батальон захватил плацдарм на левом берегу Мыза-Югла и, таким образом, обеспечил прорыв немецкой обороны.
Дороги на подступах к Риге сухие. Песок похож на сухую горчицу — сильно подкрашен глиной. По пути много красивого соснового леса.
Взошло солнце.