А что такое Родина, которую долг повелевает тебе защищать до последней капли крови? Родина — это не торжественная, парадная эмблема, не символ, не агитационный плакат, — это железное кольцо на калитке в палисаднике отчего дома, кольцо, к которому тянулась твоя ручонка, когда тебе было три года и ты пытался приоткрыть дверь, чтобы прямо с порога приступить к открытию неведомого тебе мира; это скрипучий колодец на огороде твоего дедушки; это ломоть хлеба, — его отрезала для тебя мать и густо посолила, перетирая в натруженных пальцах крупицы соли. Родина — это любимая учительница в школе, это пионерский поход за сбором душистых лекарственных трав; это первый поцелуй за углом переулка, летняя практика на строительстве днепровской плотины и первый полет на планере в авиационном кружке. Родина — это поле ржи и пшеницы, по которому ходят тугие волны от свежего ветра, и никак не могут разгладить их тяжелые тени от облаков. Родина — это могила моего отца. Я до сих пор прихожу сюда в самую тяжелую минуту, казалось бы, безысходной тоски и стараюсь отгадать: как поступил бы отец на моем месте и — сам уже тоже седой — прошу у него совета. Родина — это неисчислимое множество великих и малых, кровно-родимых, не отторжимых ни от меня, ни от тебя, неповторимых примет.
А для малодушных, робких, у кого «высшие силы души» засохли еще на корню, задавлены разными бедами в самом зародыше,—для них-то и существуют более сильные средства. Ну, а для явных трусов и предателей — высшая мера наказания.
И вот теперь я чувствую этих людей — и героев и слабеньких, понимаю, знаю, добрался до самого корня. Осталось самое трудное — дело художника: изобразить, сделать и для читателя этих людей осязаемыми, правдоподобными. Самое трудное, потому что героизм, стойкость — это результат, а до этого — длинная-длинная цепь всякого рода причин. И при этом — тысячи вариантов.
Из лексикона Тернового:
«Когда идешь из разведки, не поспишь трое суток — на все смотришь тупо, не понимаешь, что там делается — сон это или чего-нибудь... А когда только отдохну — обратным порядком начинаешь размышлять своей головой».
«Что папиросу выкурить, что найти противника. И вообще, в моей жизни я не встречал ничего сложного».
Про то, как тащил языка:
«Дал ему маленькую пилюлю по голове, —он без чувств. Я взвалил его себе на спину. Торф, болото, а я не заморился. Принес, только тогда почувствовал, что на войне, а то казалось — где-нибудь из сада тащу яблоки».
Говорили о переменах на войне:
«Автомат я видел в тысяча девятьсот сорок первом году только у подполковников и полковников. Смотрел с азартом: что за машина?»
«Забурчали наши самоходные пушки. Здесь мы наблюдали, как немцы отступали. Смешно. Любовались!»
Расстался я с Терновым все-таки с тяжелым чувством. Что-то у меня с ним не получилось. Я не смог ему помочь. Вряд ли наша беседа его облегчила. Не вырабатывается ли у меня шаблон, стандарт? Не становлюсь ли я черствым? Надо, чтобы разговор с человеком давал ему отдых, удовлетворение, чтобы ему становилось легче жить и воевать.
Вчера, когда я говорил с пулеметчиком Поповым, вмешался один из разведчиков. Попов только что сказал: «Я теперь знаю, что делать с немцами, когда придем на их землю». (Он был на суде в Слоке.) Вот тогда-то разведчик сказал:
— Мы, русские, отходчивы, как мать. По горячке набьешь пленному морду, а потом отойдешь в сторону, дашь ему закурить, жалко станет, дашь поесть.
С Поповым, Васильевым и старшим лейтенантом Казаковым я разговаривал в госпитале. Вокруг то и дело рвались немецкие тяжелые. А наши штурмовики буквально весь день висят над немцами и расковыривают их боевые порядки. Вечером, когда уже чуть начало смеркаться, хорошо было видно, как штурмовики, войдя в пикирование, мерцали всем корпусом — открывали огонь из всех пушек и пулеметов.
Торжественное заседание в Слоке, в кинотеатре. Слушали доклад Сталина по случаю 27-й годовщины Октябрьской революции.
О нашем участке фронта Сталин сказал:
«Восьмой удар был нанесен в сентябре — октябре этого года в Прибалтике, когда Красная Армия разбила войска противника под Таллином и Ригой и погнала их из Прибалтики. В результате этого удара: а) была освобождена Эстонская Советская республика, б) была освобождена большая часть Латвийской Советской республики; в) была выведена из строя союзница Германии — Финляндия, которая объявила войну Германии; г) более 30 немецких дивизий оказались отрезанными от Пруссии и зажаты в клещи между Тукумсом и Ли-бавой, где они теперь доколачиваются нашими войсками».
К этим 30 дивизиям можно добавить еще 6 танковых (по данным нашего оперотдела). В клещах сейчас 300 000 — 350 000 немецких солдат.
Неужели мы и здесь засидимся?
Когда мы переезжали из Риги в Кемери (дней десять тому назад), наша машина остановилась на развилке шоссе. Как раз в этом месте, метрах в шести справа, лежал труп старшего лейтенанта.
Накануне лейтенант шел на передовую и присел у развилки передохнуть. Развел костерчик и варил картошку. А развилка, оказывается, была густо заминирована немцами. От пламени костра капсюль расплавился, мина сработала, и старший лейтенант был убит.
Саперы, присланные разминировать развилку и убрать труп старшего лейтенанта, снимали с него ордена. И вдруг их офицер сам наступил на оставшуюся в земле мину.
На меня дохнуло горячей волной сквозь вышибленное стекло машины и как солью обсыпало мельчайшими его осколками. Никого из нас не задело, но лицо у водителя сразу окрасилось от порезов, _ словно он умылся кровью.
Мы вышли из машины и насчитали 14 пробоин в кузове. Один сапер убит, несколько человек ранено.
11 ноября.
Язык:
«Думать не думай — серебро не деньги».
«Юлил пулемет».
«Характер трепкий».
«В первоначатке» (сначала).
12 ноября.
Черчилль сделал первое заявление о немецких ракетах дальнего действия. Ракета поднимается за пределы стратосферы до 100 километров и летит быстрее звука.
Хорошая погонялка для Англии! Пускай союзнички воюют энергичнее. Смешно сказать, до сих пор они отвлекали на себя меньше немецких дивизий, чем отвлекал от России Западный фронт в первую мировую войну.
У нас новый начальник Политотдела, полковник Дубов, прибыл из-под Сталинграда.
В начале войны, да и в середине ее, мы боялись, что союзники своей волынкой со вторым фронтом доведут нас до изнеможения, обессилят нас своею медлительностью.
Ничего подобного!