В госпитале меня накормили таким сытным обедом, что стало совестно: вспомнил передний край, вспомнил Рыто, вспомнил конские туши, вспомнил я и Казань: что там едят сейчас моя жена и восьмилетний сын? После обеда удалось поспать часа полтора в крошечной чистенькой комнатенке медсестры, совершенно свободной, потому что сегодня сестра дежурит.
Проснулся и увидел на подоконнике книгу. Вы прочтите только название этой книги:
«Друг животных
Книга о внимании, сострадании и любви к животным. Гуманитарно-зоологическая хрестоматия.
Пособие для преподавания в школе и в семье основных начал человеческого отношения к животным и правильного обращения с ними».
Какая горькая ирония — найти и читать эту книгу на войне!
1 июня. Коломна.
Уходил я из госпиталя безоблачным утром. Сверился с картой и решил сократить дорогу — идти не вдоль берега, а по прямой.
Теперь уж я шел один.
Все канавы, впадины и ложбинки были переполнены водой; она была чистая, совершенно прозрачная, и сквозь ее толщу виден был каждый стебелек. Порою из теплых, стоячих и прозрачных, как стекло, травяных луж поднимались желтые купальницы, их еще называют бубенчиками,— они и в самом деле похожи на круглые бубенцы; называют их кое-где и «коровий напор», потому что к тому времени, когда они расцветают, у коров прибавляется молока.
Не доходя до Кошелей, я наткнулся на пепелище сожженных немцами выселков. От выселков ничего не осталось, кроме маленькой баньки, сиротливо черневшей над краем оврага.
В первую минуту, когда я переступил порог, мне показалось, что в непроглядно черной от сажи бане нет никого. Я хотел было уже податься назад, но вдруг услышал старческий голос:
— Уважаемый, не откажи табачку!
Я оглянулся и увидел, что с закопченных полатей спускает босые ноги дед. Вид его меня поразил: лицо, руки, впалая грудь старика — все высохло, потеряло объем и стало невесомым. Но это была не изможденность, а та старческая легкость, когда человек как бы оставляет на земле все лишнее, уже не греющее ему душу, все, что может обременить его в дальнем пути. Борода у старика тоже была хоть и длинная, но необыкновенно редкая, как ветхая, много раз стиранная, истончившаяся косынка.
Я протянул ему табак. Дрожащими тонкими пальцами старик начал разминать его и сыпать на бумагу. Он был такой ветхий и такой высохший, что. казалось, у него не хватит слюны, чтобы заклеить папиросу.
Пока он скручивал, я смотрел на него, и меня удивило, что по его синей рубашке были рассеяны какие-то аккуратные дырочки, через которые на плечах и на груди сквозило тело. Я насчитал одиннадцать дырочек.
— Считаешь? — спросил старик.— Считай, считай!
Он повернулся ко мне спиной. На спине у него тоже были дырочки, но уже не такие аккуратные — рваные.
— Ношу как память,— сказал старик.— Кровь смыл, а зашивать не стал. Так легче душе. Пускай ветром остужает, а то сгоришь от тоски.
Старик глубоко затянулся табачным дымом и сказал:
— Если служба тебя не торопит, сядь, отдохни. Дай еще на закурку, а я тебе разъясню, как оно было дело.
Я отдал старику всю пачку и сел на березовый чурбак около теплой каменки.
— Прошлой зимою,— сказал старик,— партизаны убили в трех верстах отсюдова немецкого генерала. На другой день прилетел на ероплане другой генерал. Согнал весь народ в нашей деревне в кучу и сказал: «Вы не простого генерала убили, вы убили моего брата. Мой брат, говорит, был неприкосновенный. Семь войн воевал и не имел ни одной раны. А вы его убили. Не брала его никакая пуля: ни английская, ни французская, ни американская никакая, а ваша русская — взяла. За эту вашу смелость мы, говорит, с Гитлером порешили наложить на вас великую казнь и терзания».
Как стоял немец, так рукою и показал на все четыре стороны: на север, значит, на полдень, на заход и восход, и сказал, что все вокруг, в каждую сторону на пять верст, он предаст огню. Так и сделал. Спалил все деревни, а жителей, которые от шестнадцати лет до шестидесяти пяти, приказал расстрелять, собака.
Старик замолчал, отвернулся от меня и поставил греть босые ноги на крайний валун каменки. Забытый окурок погас в его руке. Потом он как бы очнулся, вытащил не боящимися ожога пальцами уголек из-под валуна, опять задымил самокрутку и продолжал совсем тихо:
— Теперь спроси меня — зачем же я остался жить после всего такого... Был у меня единственный внучек, тихий голубь, родная кровиночка. Со страху, когда, значит, немецкие солдаты начали убивать его отца, метнулся внучек по огороду, оступился и упал в колодец.
Медленно оглядев черные бревенчатые стены бани, .старик сказал:
— Вот теперь я весь здесь, один, без остатка. Снял кровавую рубашку с убитого сына, смыл в речке невинную его кровь и ношу, как святую икону. - •
Он помолчал немного, потом добавил:
— Вот я тебе и говорю: нет у меня права умирать, пока враг на нашей земле. Не смотри, что я ветхий. Молитва моя крепкая, и проклятие дойдет куда следует! А ты, если, как говоришь, обучен грамоте и можешь писать, опиши наше горе. Да не забудь приписать — сына моего звали Василий Иванович Трубачев, председатель колхоза.
2 июня.
В Коломне ждала меня новость. Наш хозяин-рыболов выловил в лесу двух немцев-парашютистов. Одного из них он зарубил топором, а другого привел живым. Все поражаются, как он смог дойти с таким здоровенным немцем — в лесной схватке один из немцев нанес ему в бок глубокую рану ножом ( поэтому рыболов и зарубил его). Милый наш богатырь так много потерял крови, что даже не смог взойти на крыльцо избы, где помещается седьмое отделение, и упал у порога. Сейчас он лежит в госпитале — ему делают переливание крови.
3 июня.
Умер наш хозяин — не спасло переливание крови. Сегодня пришла его жена и спросила:
— Который здесь писатель?
Она принесла мне три удилища, леску и крючки.
— Очень убивался,— сказала мне она,— горевал, что остался в долгу.
Увидев мое смущение (зачем мне все это?), жена хозяина сказала:
— Берите, берите — все равно пропадет.
В обеденную пору Рубельников приволок с Ловати здоровенную щуку, изловил ее на эту самую снасть. Но поджарить не сумел, только сжег щуку,—уж лучше бы сварил.
4 июня.
Я, кажется, сдаю... Неужели не хватит сил пойти с партизанами в тыл врага? Болит сердце и желчный пузырь.