Острою девятнадцать лет. В манере вести допрос у него еще много мальчишеского, петушиного.
Надо сказать, что подавляющее большинство пленных без всякого давления сразу же начинают говорить. Упорствуют— да и то только сначала—одни летчики, которых Гитлер поставил в привилегированное положение.
Вагнер допрашивал бортмеханика с того самого самолета, на котором летал унтер-офицер. Подбитый самолет был охвачен пламенем, но командир сумел посадить его в расположении наших частей. На земле экипаж отстреливался, когда наши пехотинцы брали его в плен. Вот в этот момент бортмеханик и был ранен в челюсть.
На допрос его привели с забинтованной головой. Весь низ повязки, вокруг подбородка, набряк, пропитался кровью. Когда Вагнер задает вопросы, немец, пытаясь ответить, производит какой-то напряженный гортанный булькающий звук. Видно, что он не может разговаривать.
Тогда Вагнер составляет на бумаге вопросник для фашиста. Двенадцать вопросов. Все было гладко, пока речь шла о возрасте, профессии, образовании, но когда дело дошло до военных вопросов, бортмеханик написал: «Как солдат, я давал клятву сохранять военную тайну».
Вагнер спокойно сказал ему, что его расстреляют, если он не будет отвечать на вопросы. Тогда бортмеханик написал, что он ответит на все вопросы, но сейчас ему трудно сосредоточиться. Пусть его посмотрит и перевяжет врач, тогда он ответит. Он просит сохранить ему челюсть, для него это очень важно, так как он педагог и хочет остаться педагогом.
Здесь же, при нас, военфельдшер вытащил у него щипцами из неба несколько осколков зубов, а потом его повели к врачу.
Иногда у меня возникает острое желание жить, ясное представление о том, что надо будет сделать после войны, что написать. Но чаще всего — будто я под огромной толщей воды: воспринимаю окружающее тупо, и нет у меня такого ощущения и надежды, что мои записки когда-нибудь пригодятся.
Дело не в том, что иногда возникают естественные мысли о смерти, нет, не в этом суть: кажется, что пережитое на войне износит все твои ткани, ты обветшаешь для больших желаний.
Я оглушен новизною и огромностью того, что предстало мне на фронте. Кажется, что я потерял самого себя. Надо восстановить свой внутренний мир, способность мыслить, невзирая ни на какие обстоятельства, быть все время зрячим.
Чтобы по-настоящему работать над историей армии, мне нужны все штабные документы — только так я смогу создать широкую картину событий. До сих пор работали мы с Кобликом вслепую, и наша слепота начинает тяготить меня все больше и больше.
22 марта.
Забрался наконец и я в щель — уж очень густо падают бомбы: пикировщики только что снесли две избы рядом с нами. Они все время крутятся над Малыми Горбами, и колокол звонит почти не переставая.
В щели я стоя дремал. Труднее всего мне стоять — болят ноги, а сесть не на что. Сначала я жалел свою новенькую шинель, но, устав, присел на корточки и привалился к стене. Наверно, я задремал, потому что через некоторое время оказался с пустыми руками. Вот эту самую тетрадь я нашел ощупью в темноте у своих ног, а ведь она все время была у меня в руках.
До сих пор у меня нет полевой сумки. Дело кончится тем, что я опять потеряю свои записки, как потерял уже самую первую фронтовую тетрадь.
Сотрудник отдела кадров Шолбин (вроде делопроизводителя) стоит на коленях на верхних ступеньках лесенки, которая ведет в щель. Он слегка высовывается, вертит головой и торопливо говорит: «Заходят три!», «Пикируют на Бо-лавино!», «Разворачивается над нами!», «Сбросил две!». Этим он нервирует всех сидящих в темной щели.
С передовой доносятся звуки боя—длинные, заливистые пулеметные очереди и короткие «быр... быр... быр...». Гул и рев самолетов. Утробное вздрагивание земли от груза сброшенных бомб. На зубах похрустывает песок, осыпающийся с потолочного наката нашего укрытия.
Шолбин кричит:
— Заходят! Два, нет, три. Пересекают деревню, пикируют!
Все сидящие в щели инстинктивно жмутся в дальний ее угол, подальше от Шолбина, от входного отверстия, как будто это может иметь какое-либо значение. А Шолбин все торопливее комментирует:
— Пикирует на зенитку. Вот уже бросил, другую бросил!
Теперь и он вобрал голову в плечи, просунулся вниз по ступенькам. Мы съежились внизу. Слышен нарастающий свист падающей бомбы. Взрыв! Снова свист и разрыв второй бомбы. Звук очень похож на щелканье гигантского пастушеского кнута.
— Зажег! — кричит Шолбин. — Нашу деревню зажег!
Политруки из резерва потушили пожар.
Озяб в укрытии. Вышел на волю и ослеп от мартовского снега, освещенного солнцем. Без рези в глазах можно смотреть только себе под ноги, на тропинку, ведущую из укрытия в избу, желтую от притоптанной глины, которую выносят на ногах из этой норы.
Любопытно, что тот, кто старается спастись от немецких самолетов, когда они идут на бреющем полете, продолжает бежать за пролетевшим уже над ним самолетом — реакция запаздывает.
Одинокий труп нашего бойца уже несколько дней лежит на льду на речке. Идешь на станцию полевой почты, чтобы опустить письмо, — он лежит, возвращаешься — он все так же лежит одинокий.
Как хороша музыка «катюши», когда слушаешь ее издали: серия клокочущих взрывов — могучий воцль огня, стали и ненависти против рабства и свинства, какая-то радостная оратория ликующих мстителей, охватившая полгоризонта.
Но как неуютно стало вдруг, когда одна из «катюш», застигнутая на марше светом, остановилась на день в Малых Горбах и прижалась прямо к нашей избе. Бойцы из ее расчета набросали лопатами снега поверх брезентового чехла, чтобы укрыть «катюшу» от дурного глаза. Но ведь немецкие разведчики ходят в воздухе прямо над крышами; черные бомбардировщики снова и снова появляются над нами. От соседства милой «катюши», этого лакомого для немцев кусочка, становится прямо-таки невтерпеж.
Мы находимся в узком коридоре между Старой Руссой и 16-й немецкой армией, которая полностью окружена нашими войсками в районе Демянска.
Вчера, 21 марта, немцы начали вырываться из Демянского котла. На выручку окруженным дивизиям со стороны Старой Руссы двинуты крупные силы. На переднем крае сейчас все кипит. Танки фашистов стремятся поломать нашу оборону. С воздуха наступление танков поддерживает авиационный корпус.
Немецкая авиация летает на любой высоте, как хочет и где хочет. Оранжевые кончики крыльев у чернобрюхих бомбардировщиков резко выделяются, словно они сквозят против солнца (говорят, что это — итальянские).
Немцы рвутся из котла. Наша Ударная армия стоит как раз на том пути, по которому немцы хотят пробиться на соединение со своими. Обстановка очень сложна, или, как сказал