Началась методическая обработка заранее разведанных точек. Потом будет ложный, провоцирующий ружейный огонь, чтобы немцы подумали, что началась атака, и выдали бы свои добавочные огневые точки, еще нам не известные. После этого будут окончательно уничтожены все обнаруженные точки и начнется уже не ложная, а настоящая, смертоубийственная атака.
Начальник Политотдела 250-й дивизии (черный полушубок с красно-рыжим воротником) собрал вокруг себя политработников. «Всем быть наготове,— одни заменяют выбывших, другие идут в роты за информацией».
Жду около костра, когда закипит суп из концентрата. После завтрака отправляюсь на КП — вперед. Начальник Политотдела пожаловался мне, что занимавшая это место 2-я гвардейская дивизия не убрала более двухсот трупов и не подобрала оружия: валяются повсюду ПТР, винтовки и даже пулеметы.
11 часов 45 минут. Наблюдательный пункт 250-й дивизии.
Лес. Снег повсюду утоптан, как на плацу. Беспрерывные удары орудий. Яростный хрип раскаленного газа в трубках-ракетах реактивных снарядов. Верхушки трех сосен притянуты друг к другу и закреплены прибитыми к ним досками. Там спрятана маленькая будочка, обитая тесом. Из нее торчит стереотруба. Оттуда комдив руководит боем. Надо взять деревню Вязки (до нее метров четыреста).
Я добрался сюда вместе с ротой автоматчиков.
Слегка морозит. Солнце. Метрах в тридцати от трех сосен— врытый в землю блиндаж начальника штаба. На его бревенчатом накате пристроился парикмахер и кого-то бреет на морозце.
По отрывистым, как реплики, крикам с вышки можно понять. что танки вошли в Вязки, но пехота не поднялась и не пошла следом за ними. Танки утюжат деревню, но они одни. От недавнего боя на подступах к деревне остались наши подбитые танки. Немцы используют их как огневые точки, и нам приходится теперь уничтожать эти танки, которые еще совсем недавно были нашими.
Говорят, что среди офицеров, столпившихся под сосной, стоит и знаменитый танкист, генерал Катуков.
Комдив приказывает послать в атаку лыжников. Он кричит с вышки: «Петров, возьми деревню!» — таким тоном, будто говорит: «Петров, пойди на склад и получи обмундирование».
Я вижу, как цепь лыжников без лыж вытягивается из леса на опушку и начинает перебегать через поле, желтоватое от сухого былья, оттаявшего из-под снега. Лыжники один за другим проходят мимо меня, я вглядываюсь в их лица, но долго смотреть не могу — совестно. Через несколько минут многие из них будут уже трупами.
Привезли на волокушах молодого парня с обескровленным лицом, словно поголубевшим от сияющего сегодня неба. Минометчик с трудом тащит на спине раненого товарища. Устал, положил товарища прямо на снег, сел рядом и отдыхает. Оба молчат. На снежной тропе то здесь, то там пятна крови. Смерзшаяся ярко-алыми комками, она на снегу кажется чем-то посторонним для человека, словно это что-то лишнее, поэтому ее выкинули.
На обочине лесной дороги сидят бойцы — ждут своей очереди к смерти или к бессмертию. Еще подтягивают артиллерию,— бой будет идти весь день. Прошло несколько волн наших штурмовиков и бомбардировщиков. Черный, нефтяной цвет вспышек от немецких зенитных снарядов.
Бессмертный солнечный свет на лесном снегу, пестром от резких синих теней. Хочется мира, детского смеха, беззаботных, радостных детских игр.
Болотные сосны зимою сильно желтеют и принимают горчичную окраску (не то что боровые).
Идут обратно наши бомбардировщики. Когда они летели бомбить Вязки, я успел их сосчитать. Сейчас они идут ниже, и поэтому кажется, что они проносятся стремительнее. Считать трудно (сколько из них не вернулось?), но я все-таки пытаюсь. Нет, не смог — меня сбила со счета, отвлекла неизвестно откуда появившаяся тетерка.
Рев моторов, свирепые залпы РС, одиночные, торопливые винтовочные выстрелы и где-то рядом заливистые, длинные пулеметные очереди, наконец, тут же метрах в двухстах, молодое пополнение учат бросаться в атаку, парни кричат: «Урра-а!..» А тетерка продолжает здесь какую-то собственную, отдельную от мировых событий лесную жизнь.
До чего же странно было видеть, как она спустилась на самую маковку высокой сосны. (Может быть, только там она ощущала простор, а внизу было слишком людно?) Грузная, неуклюже большая для верхушечки, где мы привыкли видеть лишь малых птичек, тетерка посидела не больше полминуты и полетела куда-то дальше.
6 марта. Утро.
Командарм показал мне карту, пеструю от свежих разноцветных пометок.
Я сказал ему о своем впечатлении: «Много техники, но людей мало». Он подтвердил: «Сил маловато, но мы берем техникой».
Однако Вязки так и не отняли еще у немцев.
Разговаривая со мною, он то и дело брался за трубку (адъютант соединял его то с одной дивизией, то с другой). Командарм приказывал: «Дать больше огня!», «Ты отвечаешь за дивизию! Ты разбазарил дивизию — десять тысяч человек. Ведь что это такое?!»
Адъютант соединил его с начальником артиллерии Макаровым. «Почему нет огня?» — спросил он Макарова и, выслушав ответ, снова спросил: «Почему же я не слышу?»
Ушел я от него в час дня. Мне повезло: обычно приходится трястить в кузове, а тут машина, которую я остановил на перекрестке, оказалась пустой, и приветливый водитель пригласил меня в кабину. Но ехал я с ним недолго. Через несколько минут нам обоим пришлось «обнимать землю» — мы даже не успели разговориться.
Впереди нас, едва мы отъехали от перекрестка, начали рваться мины, ложась возле дороги. Сначала я подумал, что саперы расширяют здесь дорогу и подрывают минные поля. Но машины, ехавшие впереди нас, остановились, из них один за другим начали выскакивать водители. Некоторые бросились бежать к недалекой опушке леса, более благоразумные приземлялись тут же, у машин. Остановил машину и мой. Мы выскочили в разные стороны и залегли — он слева, я справа от дороги.
Когда мотор заглох, отчетливо стал слышен вой нащупывающих нас мин. Разрывы слышались через каждые три секунды. Мины ложились ровно, как по линейке. Кажется, после шестой или седьмой мины мой водитель привскочил, сел на снегу и с удивлением посмотрел, как возле него после взрыва все еще катятся по инерции комки мерзлой земли. Потом он несколькими рывками снял туго сидевший на ноге валенок. Снял, пощупал сквозь портянку ногу, потом утробно, точно рот у него был забит кляпом, застонал, завыл и ничком повалился на снег. Но лежал он только мгновение — тотчас же подхватился и опять сел, весь сосредоточившись на боли в ноге.
Я крикнул, чтобы он лежал. Он покорно повалился опять.