— Ну, так, а мы тебе еще круче кроссовки купим. В чем проблема? Не понимаю…
— Ты и не поймешь, пап.
— Так объясни?
— Если у меня появятся кроссовки, Катя одна в классе без них останется. Не хочу я так. Мы с ней вдвоем без кроссовок, вот и будем изгоями вместе.
Я замираю. Какой чудесный у меня сын, надо же! Своих не бросает, даже насмешек не боится.
Вспоминаю, что в кармане пальто у меня лежат свечи, которые я выкрутил из потрепанной машины Куропаткиной, и настроение портится.
— Ладно, — отмахиваюсь с наигранным весельем. — Придумаем что-нибудь.
— Кстати, завтра родительское собрание. Ты не забыл? — уточняет Ваня.
— Нет, что ты! — протягиваю уверенно.
А на самом деле, я, конечно, забыл. Надо напоминалку поставить в телефоне.
Глава 21. Елена
Я вручаю Катюше пиццу, а сама, сжав кулаки, устремляюсь в нашу единственную комнату. Мой бывший муж к этому моменту уже успевает надеть домашний халат и тапочки, и старательно развешивает мокрое полотенце на холодной батарее.
— Слава, давай поговорим серьезно! — встаю у него за спиной, уперев руки в бока.
Он оборачивается.
— О чем?
— Ты не можешь остаться.
— Не говори ерунды, Лена. Постой-ка, дай угадаю! Что, я сорвал тебе свидание, да? — лыбится ехидно. — Злишься, небось?
— Причем здесь это?! — я немедленно вспыхиваю. — Моя личная жизнь тебя давно не касается!
— Не касается, как же! А какой пример ты подаешь нашей дочери? Что можно приводить на ночь глядя всяких неотесанных мужланов?
— Неужто ты вспомнил о дочери? Ты сначала все причитающиеся ей алименты выплати!
Про алименты Слава говорить не желает. Вместо этого он по-свойски дергает ручку балконной двери и выходит на лоджию. Лоджия у нас просторная, через нее можно пройти на кухню и обратно в комнату.
Я не отстаю, иду за ним.
— С чего, скажи на милость, мне платить алименты, если я банкрот? — пытается оправдать свое многолетнее отсутствие он.
— Слава, я серьезно! Собирай вещи и проваливай к маме.
— Ты что, на глазах у ребенка меня выгонишь? Что ты за мать, Лена?
Он идет на кухню, я за ним.
— Я нормальная мать. А вот тебя отцом можно назвать с натяжкой, — распаляюсь все сильнее.
— Ладно тебе, будь добрее. Не пропала же Катюша без меня за эти годы? Вон какая большая выросла. Так что не нагнетай, Николаевна, а лучше, приготовь что-нибудь пожрать!
Возмущение накрывает меня темной волной.
— Даже не вздумай приближаться к холодильнику! — выкрикиваю громко.
Катя сидит за столом, жует пиццу с ананасом и оторопело наблюдает за тем, как я прилипаю спиной к холодильнику и загораживаю его собой.
— Возьмешь хоть что-то из наших продуктов, и я за себя не ручаюсь, Слава! Запомни, я медик. Я знаю много способов испортить жизнь дармоеду!
Бывший муж презрительно фыркает, но, видимо, решает, что меня лучше не провоцировать, ибо кладезь моих познаний велик. А весь день провести на горшке — не очень приятное развлечение. От холодильника он отступает. Садится напротив Кати за стол, подхватывает кусок пиццы прежде, чем я успеваю закрыть коробку, и брезгливо нюхает.
— Фу, ананас. Какая мерзость, — бурчит недовольно, но запихивает весь кусок в рот без остатка и с набитым ртом начинает заказывать доставку продуктов в своем мобильнике.
Я иду в прихожую. Собираю с пола обувь и сумки. Из куртки моего бывшего супруга выпадает портмоне. Неловко открывается, и оттуда сыпятся пятитысячные купюры.
Вот же сволочь. А говорит, что денег на алименты нет.
— Станислав, у тебя тут денежный дождь из куртки пошел! — сообщаю громко.
О, мой бывший муж в одно мгновение ока появляется в прихожей. Он выглядит весьма нелепо размахивающим руками в халате, который едва запахивается на округлом животе и с набитым пиццей ртом.
Я сгребаю с пола пятитысячные купюры, машу у него перед носом.
— Денег у тебя нет на алименты, да?
— Это не то, сто ты подумала, — мычит отчаянно он.
Размахнувшись, я швыряю деньги ему в лицо.
— Подавись ими, сволочь! Нет, чтоб дочери что-то купить, он вместо этого у нее пиццу отнимает!
— Я этому ребенку отец! — наспех глотая пиццу, отмахивается он. — Имею право взять у него кусочек пиццы! А ты, Лена — старая жадная кошелка! Как была всегда одиночкой, так и останешься. Ни один мужик на тебя не клюнет…
Кусок теста застревает у него в горле.
Слава хрипит и пыжится. Кажется, глаза на его круглом лице вот-вот вылезут из орбит.
Я несколько мгновений наблюдаю за сценой. Медлю. «Может, не спасать?» — мелькает крамольная мысль.
«Но, если он задохнется, его придется хоронить за свой счет, верно? Бывшая свекровь прикинется бедной родственницей и сольется. Только на помины придет пузо набить за мой счет придет. Лучше спасти».
И я бросаюсь на помощь мерзавцу, когда — то подарившему мне радость материнства. Перехватываю его сзади. С трудом обхватываю круглый живот и с силой сдавливаю.
Кусок пиццы вылетает из глотки моего ненасытного суженого. Он тяжело дышит и хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба-шар.
Я возвращаюсь на кухню.
— Пиццы пожалела, стерва? У-убить хотела? — хрипит мне вслед спасенный бывший муж.
Я брезгливо передергиваю плечами. Вот и благодарность за спасение жизни.
… Спустя полчаса ничего не меняется: мы с Катей сидим на диване, смотрим телевизор и едим пиццу с ананасом, а Слава готовит на кухне плов из продуктов, которые он заказал в доставке, не забыв при этом повторно упрекнуть меня в жадности.
У моей груди бурлит возмущение. Нет, вы посмотрите на него! Впрочем, я сама виновата. Надо было при разводе требовать, чтобы он юридически оформил раздел имущества. Но нет, я же поверила ему на слово. Согласилась на негласный раздел. Вот и результат. Миленько. Кто лох? Правильно, я, жадная кошелка Куропаткина.
Глава 22. Елена
Спать мы ложимся все вместе в одной комнате. Нам с Катей приходится лечь на один диван, а Станислав занимает раскладное кресло-кровать дочери, отгородившись старой маминой ширмой, которую откопал на лоджии.
Он громко храпит, а я лежу и таращусь в темноте на потолок, по которому пробегают тени от проезжающих машин.
Невозможно спать, когда на расстоянии вытянутой руки храпит нечто, подарившее в прошлом Кате жизнь. Перед глазами против воли всплывают воспоминания той части вечера, которую я провела вместе с Тихоновым.
«Да у вас глаза, как у моей мамы! И