Его начинало слегка знобить, несмотря на официальный август, и он решился всё-таки начать с «Hot». Как он и подозревал, кипяток начал течь из правого крана, или, скорее, жалко сочиться. Гордый своей сообразительностью, он покрутил «Cold», и второй кран одарил его щедрым потоком ледяной воды на ноги.
Резиновой пробки нигде не было, и вода шустро утекла в дыру на дне ванны.
Ему следовало бы проявить характер и просто обтереться холодной водой. Но он очень хотел принять ванну.
А так как средств было в избытке, он повернул рычаг с надписью «Douche». Тот был чрезвычайно тугой, и ему пришлось использовать обе руки, чтобы его провернуть.
Тут из-под купола раздался грохот и бурление, и вся ванна начала вибрировать, как его «Спитфайр» на взлёте. У Лёхи застучали зубы, а ноги соскользнули по изогнутому дну ванны. Он стал дышать чаще, схватился за рычаг, чтобы прервать эксперимент, но опоздал — из отверстия под потолком вылетел огромный фонтан воды. Поток хлынул сверху из купола прежде, чем он успел увернуться.
Давление прыгало, как будто внутри кто-то крутил насос вручную. Поток то ослабевал до жалкой мороси, то внезапно бил с такой силой, что приходилось отворачиваться.
Справа он был ледяной, а слева — вполне себе обжигающим.
Видимо, таким образом создатели приучали грешников шустрее проворачиваться на адских вертелах.
Он, не без труда, выкрутил рычаг обратно и, тяжело дыша, отступил к кранам.
Думая, что «Fountain» выглядит наименее опасным, он его повернул — и промахнулся.
Вместо того чтобы активировать кран, обозначенный словом «Fountain», он повернул тот, что был ниже. Это оказался «Plunge», и, разумеется, тот сработал прекрасно.
Раздался резкий стук, и из нижнего отверстия рванул узкий, но бешено мощный столб кипятка, ударивший его прямо между ног. Лёха завопил и подпрыгнул так, что ударился головой о металлический кожух сверху. На мгновение он вообще потерял ориентацию, гейзер продолжал лупить, не давая приблизиться к крану.
— С***ка—бл***ть, — единственное, что сумел выдавить из себя наш герой.
Он, шлёпая мокрыми ногами, сделал крюк вдоль стенки, вытянулся и, наугад схватив ручку, набрался храбрости и с усилием провернул её обратно.
— Видимо, он целился в центр моей туши, — всхлипнул наш герой, проверяя целостность геройского места.
Вся ванная — нет, пожалуй, весь дом — гремел, кипел, хлюпал и дрожал. В конце концов, у него теперь была вода — даже гораздо больше, чем он хотел, — и он схватил мыло и стал мылиться с бешеной скоростью.
Английское мыло, разумеется, сразу попало в глаз и адски защипало.
Лёха исполнял пляску святого Вита на дальнем конце ванны, пытаясь попасть под льющиеся сверху разнородные струи воды, подпрыгивая, чтобы не обжечь ноги кипятком.
И как только Лёха закончил намыливаться, подача горячей воды прекратилась — вот так просто, взяла и прекратилась, без предупреждения, без даже предсмертного всхлипа…
Через десять минут местами чистый и очень взбодрённый попаданец продефилировал мимо хозяйки, кивнул довольной женщине и направил свои копыта в паб.
Он чувствовал непреодолимое желание отметить обретение чистоты стаканчиком чего-нибудь согревающего.
— Вот это знатно я помылся, — стучали зубы отмытого ледяной водой попаданца о край стакана виски.
— А что это молодой и красивый лётчик сегодня грустит в одиночестве?.. — промурлыкал над ухом грудной голос так, что у Лёхи волосы на теле встали дыбом…
Глава 18
Дом Периньон и Кока-Кола
18 августа 1940 года. Небо над Портсмутом, Англия.
Ранее этим же днём механики на Ли-он-Солент работали с таким остервенением, будто самолёты лежали у них в реанимации, а люфтваффе старательно пыталось добить пациентов всеми доступными способами.
«Харрикейны» демонстрировали просто неприличные чудеса ремонтопригодности. После очередной штопки и заклеивания пробоин многие машины напоминали лоскутные одеяла, но упрямо продолжали летать, стрелять и возвращаться обратно.
— Камуфляж — что надо, — сказал Кокс, разглядывая свой «Харрикейн» с цифрой семь. — Сливается с очистными сооружениями идеально.
Хэнк, летавший на «Харрикейне» Лёхи и счастливо избежавший травм в вылетах, всё-таки получил осколок при бомбёжке аэродрома и теперь лежал в кровати с замотанной бинтами ногой.
«Спит» Кросса всё ещё стоял с распотрошённым двигателем — маленькая специальная группа флота постепенно стачивалась.
Начальство пообещало Кроссу новые машины, но те застряли где-то в недрах военной бюрократии.
Время измеряли боевыми вылетами и тем, сколько успели вздремнуть между сиренами. Лёха случайно ляпнул, глядя на чёрные круги под глазами механиков:
— Круглосуточно вкалываете! Двадцать четыре на семь.
В воздухе на секунду повисла тишина, потом кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой, и все грустно посмеялись, осознавая юмор цифр.
Его ведомый, Эрик Браун, с явным восторгом ходил вокруг своего «Харрикейна». Механики впихнули туда четыре американских «Браунинга» 12,7 мм, снятых с повреждённого «Уайлдкэта», — крупнокалиберных, весомых, с серьёзным рыком.
Они попали в дежурную пару и с самого утра болтались с хомутами спасательных жилетов на шее. Презирая беготню и суету, наш герой устроился прямо под крылом своего «Харрикейна». Эрик последовал его примеру.
18 августа 1940 года позже войдёт в историю как «Самый трудный день» Битвы за Британию. Лёха, глядя на происходящее, только мрачно усмехнулся бы человеку, придумавшему это название.
«Трудный» — звучало слишком спокойно. Слишком мирно. Будто речь шла о плохой погоде, сломанном моторе или неудачной посадке.
Немцы в тот день методично и зло молотили аэродромы южного побережья, словно пытались выбить у Англии зубы.
Горели Форд, Госпорт, Полинг. Над берегом тяжело поднимались густые столбы чёрного дыма, сирены почти не замолкали, а «Юнкерсы», «Хенкели» и «Мессершмиты» появлялись снова и снова — выныривали из солнца, валились в пикирование и кружили над аэродромами с холодным, неторопливым терпением стервятников, уверенных, что добыча уже никуда не денется.
К тому моменту, когда их подняли, над всем южным побережьем уже вовсю кипела свалка, но в воздух у Портсмута пока уходили только они.
«Опять впереди планеты всей», — отстранённо подумал Лёха.
601-я только что вернулась с вылета. На стоянках рядом царила нервная суета. Механики торопливо тянули шланги, набивали патронные ленты, возились у пробитых плоскостей и орали сквозь рёв моторов. Лётчики, не снимая спасательных жилетов и парашютов, жевали наскоро собранные бутерброды прямо у крыльев своих «Харрикейнов», поглядывая в небо.
Над Ли-он-Солент немцы появились после полудня.
В час дня завыла сирена. «Харрикейн» с цифрой пять напрочь отказался запускаться, поэтому в воздух поднялась только пара самолётов, сверкая номерами «6» и «7» на хвостах.
«Сикс-севен», — как произносили в его времени абсолютно идиотский мем британские дети.
Радар засёк приближающуюся группу самолётов — они поднялись парой на перехват, когда до цели оставалось минут двадцать.
В наушниках затрещало помехами, потом прорезался голос с земли — спокойный, чуть усталый, словно диспетчер уже третий день не вылезал из кресла:
— «Фиги», это «Контроль». Большая группа бандитов со стороны моря. Высота четыре тысячи метров. Курс один-девять-ноль.
Лёха машинально глянул вперёд, щурясь от солнца. И почти сразу они увидели их сами.
Сначала — просто грязную полосу в небе над морем. Потом солнце скользнуло по фонарям кабин, и полоса постепенно распалась на отдельные самолёты.
«Штуки». «Восемьдесят седьмые». И много.
Они шли несколькими группами, неторопливо и уверенно, будто уже считали этот берег своим. Чёрные кресты, неубираемые шасси в обтекателях, плотные тройки, висящие в воздухе с каким-то омерзительным спокойствием. Бомбы под крыльями — тяжёлые, сигарообразные — покачивались в такт полёту, словно сами выбирали, кому сегодня не повезёт.