Стараясь подать пример, Маати сам присоединился к уборке – подмел кухню, развел огонь. Вместо обычного урока они поговорили о том, что бывает, если слишком упорно трудиться над пленением. Оказалось, что трудности в работе Эи тревожат всех. Даже это вселяло надежду.
После Маати и Эя остались вдвоем. От маленького чайника пахло горячим железом и свежим чаем. Поднимался холодный ветер, суля близкий дождь или снег. Мягкий свет очага падал на усталое лицо Эи.
– Завтра надо выехать пораньше, – сказала она. – Не хочу по непогоде тащиться.
– Это ты правильно решила.
Поэт хлебнул чаю. Напиток обжигал губы, но вкус был приятный, от него на душе становилось легче.
– Ашти Бег просила взять ее с собой. Даже не знаю, как поступить.
– Что думаешь? – спросил Маати, поставив пиалу.
– Наверное, она решила все бросить. Боюсь, после сегодняшней стычки ей расхотелось работать с нами.
Маати фыркнул и отмахнулся:
– Она простит. С этим кончено, Вандзит поняла свою ошибку. Вряд ли Ашти затаила обиду. Не настолько же она злопамятна.
– Может, ты и прав, – сказала Эя. – Значит, пусть едет?
– Конечно. Нет причин ей отказывать, да и лишние руки в дороге пригодятся. Кроме того, у нас школа, а не тюрьма. Если Ашти хочет нас покинуть, мы не вправе ее удерживать.
– Даже сейчас?
– А что нам делать? – спросил Маати. – Привязать ее к дереву или убить? Нет, Эя-кя. Ашти Бег работу не бросит, а если бросит, мы не станем ей препятствовать.
Эя молчала пять медленных вздохов. Подняла голову. Маати вздрогнул, увидев, какое мрачное у нее лицо.
– Никак не могу поверить, что Вандзит это сделала.
– Почему?
Эя нахмурилась, сцепив пальцы. Где-то хлопнула по камню деревянная ставня. Подул сквозняк, потревожив пламя в очаге.
– Она поэт, – сказала Эя. – Поэт!
– Поэты тоже люди. Мы ошибаемся, бываем вредными, злопамятными и малодушными. Ее мир встал с ног на голову, и она пока не поняла, что это значит. Конечно, не поняла. Я бы удивился намного больше, если бы она ни разу не оступилась.
– По-твоему, все у нас хорошо?
– Вандзит благоразумная девушка. Она обрела могущество и не удержалась, сделала промах, но лишь однажды. – Маати покачал головой. – Один раз не считается.
– А если два? – спросила Эя. – Если это станет привычкой?
– Нет. Она не такая.
– Она стала другой. Ты ведь сам только что сказал. Пленение дало ей власть, а власть меняет людей.
– Меняет их положение, выбор: что можно сделать, а что – нет. Но душа остается прежней.
– Я вскрыла добрую сотню мертвых тел, дядя. Ни разу не довелось ни взвесить, ни рассмотреть человеческую душу. Надеюсь, я не ошиблась в этой девушке.
– Не мучай себя понапрасну. Поживем – увидим.
Эя кивнула:
– Я думала, кому отправить письма. Выбрала шестерых. Когда приедем в Патай, найму посыльного. Долго я там не останусь, поэтому скажу, что ответов не нужно.
– Хорошо. Нам бы только выиграть время и закончить пленение.
Эя изобразила позу согласия, придав ей оттенок окончания беседы, и ушла, понурив голову. Маати кольнуло чувство вины. Эя скрывает, как ей тяжело и страшно. Он послал ее объявить всему свету, что она предала отца. И когда они говорили о Вандзит и Ясном Взоре, можно было обойтись помягче. Откуда в нем такая бесчувственность?
Маати искупался и сел писать книгу. Перо шуршало по бумаге, рядом трепетал огонек ночной свечи. А ведь если бы не Вандзит, Маати не смог бы работать в такое время. Поэт нисколько не удивился, когда в его дверь поскреб чей-то ноготок.
Вандзит держалась робко, словно девочка. Андат, сидевший у нее на руках, оглядел полутемную комнату, лопоча что-то, почти как настоящий ребенок. Маати жестом предложил девушке сесть.
– Я слышала разговор Эи-тя с Ашти Бег. Они уезжают?
– Эе нужно в Патай – закупить припасы и отправить несколько моих писем. Ашти Бег ей поможет. Только и всего.
– Это не из-за меня?
– Нет, Вандзит-кя, – ласково сказал Маати. – Нет. Мы так решили гораздо раньше. Нам просто… просто нужно время. Эя должна отвлечься от работы, успокоить разум. А еще нельзя допустить, чтобы наследник императора зачал ребенка с гальтской женщиной, прежде чем мы сделаем то, что должны. Поэтому мы хотим попросить о помощи. Эя дочь императора, ее слово имеет вес. Если она расскажет надежным людям, утхайемцам, чего мы добились и что хотим сделать, они воспользуются своими связями, помешают гальтам. И тогда…
Он повел рукой, словно указывая на те бескрайние возможности, которые откроются. Андат пискнул и широко раскинул ручки, смеясь, а может, и насмехаясь.
– Почему император так поступает? – спросила Вандзит. – Зачем ему вести дела с этими людьми? Неужели он так любит гальтов?
Маати глубоко вздохнул и задумался. За годы у него вошло в привычку винить Оту во всех грехах. Но как бы ни хотелось повесить на него еще один, сделать этого поэт не мог.
– Нет. Ота-кво не злодей. Наверное, он слишком узко мыслит. И уж точно заблуждается. Он видит, что гальты сильны, а нам нужна сила. Их женщины могут зачать детей с нашими мужчинами, и он думает, что это наша единственная надежда. Он не понимает: если мы что-то сломали, то можем и починить.
– Только нужно время.
– Да. – Маати вздохнул. – Время, чтобы исправить свои ошибки.
На вздох он снова оказался в Мати, на том промерзшем складе, Неплодная улыбнулась поэту чарующе и жутко.
– Как долго растет мир, и как легко его погубить. Я помню. Это случилось между вдохом и выдохом, Вандзит-кя. Я разрушил все меньше чем за удар сердца.
Девушка удивленно моргнула и вдруг улыбнулась краешком губ. Ясный Взор притих и внимательно посмотрел на хозяйку, будто она что-то сказала. Андат застыл точно каменный, даже перестал изображать, что дышит.
Маати встревожился.
– Вандзит? Что с тобой?
Она молчала.
– Вандзит!
Девушка вздрогнула, словно забыла, где она и что он сидит рядом. Опомнилась, взглянула на поэта с улыбкой:
– Все хорошо. Очень хорошо.
Говорила она как-то странно – вполголоса, томно, с ленцой. Как женщина после соития. Маати изобразил позу недоумения.
– Нет, все в порядке, – ответила Вандзит и добавила невпопад: – Так и надо.
15
Был полдень. Император шагал по извилистой дорожке, ведущей из дворца к старому дому поэта. С тех пор как Ота еще мальчишкой впервые попал сюда, многое изменилось. Раньше тропинку посыпали мраморной крошкой, а по бокам тянулся бордюр из промасленного дерева. Мостик над прудом почернел от времени, перила стали шершавыми. Роща вокруг дома сгорела, на ее