Поэтому, объяснил Маати, девушка вернется именно туда.
– Вполне вероятно, – согласилась Эя. – Вандзит всегда представляла себя жертвой. Там ей проще играть свою роль.
– Далеко ли город? – спросил Данат.
Император очнулся от воспоминаний и начал считать. Их плавучая паровая телега сейчас в шести днях к югу от Утани. От Утани до Удуна на лошади ехать неделю, а пешком идти десять дней.
– Вандзит доберется туда дня за три, если знает, куда направляется. В этих местах полно речушек и ручьев, страдать от жажды она не будет.
– Если поплывем туда сейчас, мы ее обгоним, – заметила Идаан, глядя на реку.
– И все-таки сначала проверим лагерь, – сказал Данат. – Сбежала она оттуда. Палатки остались, а это какое-никакое укрытие – и ходить никуда не нужно.
Маати хотел возразить, но Ота поднял руку:
– Все равно лагерь по пути. Сделаем остановку. Если она там побывала, мы это поймем. Если нет, потеряем полдня, не больше.
Маати расправил плечи, словно ему нанесли личное оскорбление, развернулся и пошел на корму. Время жестоко с ним обошлось. Поэт располнел, лицо у него, если не считать пунцовых пятен, было землистого цвета, а длинные седые волосы приобрели нездоровую желтизну. И двигался он тяжело, будто просыпался уже уставшим. А его рассудок…
Император отвернулся и стал смотреть на реку и деревья, подставив лицо свежему ветру. Белая дымка в небе темнела, пахло дождем. Данат, Идаан, Эя и Ана тихонько отошли, словно боялись, что их разговор приведет его в бешенство. Ота медленно, глубоко дышал, пока отвращение и жалость не исчезли.
Маати потерял право возмущаться, когда его ученица погубила Гальт. Все теплые чувства к бывшему другу потонули в море близ Чабури-Тана. Если Маати считает, что заглядывать в лагерь не нужно, пусть хоть спорит, хоть подавится своим недовольством. Оте было все равно.
Они потеряли больше чем полдня. Маати дважды ошибся, не узнав берег, а Эя не могла его поправить. Когда нашли место, уже начало смеркаться, моросил дождь. Маати, еле передвигая ноги, выбрел на поляну, за ним следовали Ота и два воина. Эя настояла, чтобы они взяли ее с собой, и теперь медленно шла позади, опираясь на руку Идаан.
– Да уж, – сказал Ота. – Вандзит явно здесь побывала.
Лагерь был разгромлен. Кругом валялись обрывки холста и спутанные веревки – все, что осталось от палаток. Камни и пепел из кострища разбросали в стороны, в грязи лежали две пустые кожаные сумки. Воин присел на корточки и показал на влажную землю. На ней виднелся след ножки величиной с большой палец Оты. Идаан, хлюпая сапогами, обошла яму костра. Маати опустился на клочок примятой травы, даже не подобрав намокший подол халата, и сокрушенно смотрел перед собой.
– Пошли обратно, – сказал Ота. – Тут делать нечего.
– Мы еще можем ее обогнать, – заметила Идаан, собирая осколки восковых дощечек. – Вандзит потратила здесь немало времени. Такие палатки и ножом-то разрезать непросто.
Воин пробормотал, что хуже безумного поэта может быть лишь безумный поэт с ножом. Ота зашагал к реке.
Лодочники вставили шесты в массивные железные кольца вдоль бортов и натянули над палубой полог. Стемнело, дождь усилился, капли барабанили над головой, точно пальцы по дереву. В печь щедро подбросили угля, дверцы открыли настежь, и лодку осветило красно-золотое пламя. На вертела насадили голубей, запахло жареным мясом, и ночь сразу показалась теплее.
Маати вернулся последним. Весь вечер он просидел в сторонке, на границе светлого круга. Эя подошла к поэту, переговорила с ним, а затем направилась обратно, на звук голосов, долетавших с кормы. Император хотел встать и помочь, но его опередила Идаан. Лодочник подал Эе оловянную миску с голубиным мясом, оно дымилось, блестя от жира. Ота пересел поближе к дочери.
– Отец.
– Как ты догадалась?
– Я, может, и слепая, но не глупая, – усмехнулась она.
Эя положила в рот кусочек мяса. Она выглядела усталой, изможденной. Время изменило ее, и все-таки Ота до сих пор видел под маской взрослой женщины девочку, которой она была когда-то. Захотелось погладить ее, словно ребенка, снова стать ей отцом.
– Полагаю, сейчас ты скажешь, что твой план был гораздо лучше моего.
– У меня и в мыслях этого не было.
Эя развернулась, словно хотела бросить ему в ответ что-то резкое и злое, но слова застряли у нее в горле. Она не ожидала, что отец поведет себя так. Император заговорил тихо, стараясь, чтобы, кроме дочери, никто не услышал:
– Мы с тобой сделали что могли. Мы хотели как лучше.
Он обнял Эю. Она закусила губу, вздрагивая от беззвучных рыданий, нашла его руку, сжала изо всех сил, точно больная под скальпелем лекаря. Ота терпел.
– Сколько людей я погубила, папа-кя? Сколько их умерло по моей вине?
– На надо. Не вини себя. Что бы мы ни совершили, это теперь не важно. Главное, как мы поступим дальше.
– Расплата слишком велика. Что я натворила! Пожалуйста, скажи им: я очень, очень раскаиваюсь.
– Конечно скажу.
Ота стал бережно укачивать ее. Их никто не слышал, но все и так догадались, о чем говорят отец и дочь. Ота заметил тревогу Даната, спокойный оценивающий взгляд сестры. Воины отвернулись из уважения, поэт, сидевший на носу лодки, – тоже, но по другой причине. В сердце снова вспыхнула злость, как огонь, пробившийся сквозь пепел. Это все Маати. Если бы его не мучило чувство вины, а надежда не ослепила настолько, что он перестал думать об опасности, ничего не случилось бы.
Если бы Ота сразу нашел его и остановил. Если бы Эя не действовала с поэтом заодно. Если бы Вандзит не обезумела. Если бы Баласар Джайс не стремился к цели как одержимый, а боги не создали мир. Ота закрыл глаза, чтобы в темноте стало побольше места для женщины, что прильнула к его груди, и для его сердца, полного горьких противоречий.
Эя пролепетала что-то. Император наклонился к дочери, она кашлянула и повторила:
– В школе я ни с кем не могла поговорить. Как тяжело все время быть сильной!
– Знаю, – сказал он. – Ах, милая, мне ли не знать.
В эту ночь Ота спал крепко, убаюканный плеском воды, усталостью и тихими голосами спутников. Он спал, как после долгой