Ота хотел уже невесело пошутить, однако увидел, что сестра обращалась вовсе не к нему. Она присела на корточки рядом с Эей. Дочь смотрела перед собой, но при этом искала что-то в своей лекарской сумке. Данат в замешательстве поглядел на отца. Эя один за другим начала выкладывать на мостовую плоские камни.
Нет, не камни. Воск. То, что осталось от разбитых дощечек, исписанных ее рукой.
– Присоединяйся. – Идаан показала на осколки. – Тут одного недостает, а я не вижу, где он.
– Вы и так мне очень помогли, – сказала Эя, быстро складывая разрозненные кусочки. Они постепенно принимали форму пяти квадратов, буквы соединялись в слова. – Я и мечтать не смела, что вы отправитесь в лагерь и принесете мне обломки.
– Что это? – спросил император, хотя уже знал ответ.
– Моя работа. Андат. Я только ждала удобного случая. Пока мы не нашли Вандзит-тя, я боялась, что она за нами следит. Она давно хочет отвлечь меня во время пленения и тем погубить. Но теперь – по крайней мере, на следующие полторы ладони, – она забудет обо всех, кроме Маати-кво. Поэтому…
Идаан тряхнула головой, отгоняя какую-то мысль, и махнула начальнику воинов.
– Принесите факелы. Может, Эе и легко складывать головоломку во мраке, но мне со светом проще.
– Я думал, ты не готова. – Ота опустился на колени рядом с дочерью.
– Ну, андата я еще ни разу не пленяла, – усмехнулась она. – С другой стороны, я же училась у лекарей. Многое приходилось держать в уме, так что я легко все запоминаю. А на этих дощечках достаточно подсказок, что бы там ни думал Маати-кво.
Идаан довольно крякнула и положила на место последний кусочек воска. Эя ощупала его и кивнула. Подошли воины, и все осветил дрожащий свет факелов. Символы на дощечках потемнели, словно впитали тень.
– А ты не забыла, о чем предостерегал Маати? – спросил Ота. – Что, если твой андат схлестнется с Ясным Взором?
– Такого не будет. Я все продумала, папа-кя, и знаю, что делаю. Тут был еще кусок. Почти квадратный, с отколотым уголком. Никто его не видел?
– Поищи в сумке, – сказала Идаан.
Ота взял осколок с подола дочери и вложил ей в руку. Эя провела пальцами по восковым буквам, приставила его ко второй дощечке. Та была почти закончена. С тех пор как Ота встретил дочь на постоялом дворе, он еще не видел, чтобы она улыбалась так тепло. Он погладил Эю по щеке.
– Выходит, Маати не знает, что ты собралась делать?
– Мы и не думали его спрашивать, – сказала Идаан. – Не хочу обижать Эю-тя, но у старика с головой не лучше, чем у его девчонки-поэта.
– Нет, он не безумен, – возразила Эя, не переставая ощупывать кусочки воска. – Он просто слишком тяжелую ношу взвалил себе на плечи. Он хотел всем только добра.
– Горстку выживших гальтов это, конечно, утешит, – съязвила Идаан и добавила уже мягче: – Не важно, какие сказки ты себе рассказываешь. Мы сделали, что сделали.
– Прекратите, – сказала Эя.
Идаан онемела от удивления. Эя покачала головой и с упреком продолжила:
– Вы постоянно вспоминаете, что убили моего деда. Все знают, что вы это сделали и раскаиваетесь. Ваши деяния тут ни при чем. Любовь и ненависть между папой-кя и Маати – тоже. Маати не разглядел Вандзит вовремя. Эта ошибка его сломила. Может, у него и хватило бы сил выстоять, если бы не гибель Найита. Если бы не было Неплодной и Бессемянного.
Идаан выглядела так, словно ей дали пощечину. Над головой тихо плескалось на ветру пламя факелов. Воины стояли рядом, но делали вид, что ничего не слышали.
– Прошлое не имеет значения, – сказала Эя. – Не важно, когда что-то случилось – поколения назад или только вчера, – этого больше нет. Я должна пленить андата и хочу сделать это прежде, чем Вандзит ослепит Маати и заманит его куда-нибудь повыше, чтобы он упал. Думаю, у нас есть пол-ладони.
Они молча взялись за работу; три пары рук быстро складывали осколки. Некоторых так и не нашли, другие Вандзит раскрошила настолько, что восстановить записи было невозможно. Эя, нахмурив брови, медленно проводила пальцами по каждой дощечке и что-то беззвучно говорила одними губами. Ота не знал, молитва это или слова пленения.
Идаан наклонилась к нему и шепнула, согрев ухо теплым дыханием:
– Полагаю, такт она унаследовала от матери?
Сестра не шутила, но от страха и напряжения Оту стал разбирать нервный смех. Император еле сдержался, чтобы не прыснуть. Вокруг не было видно ни зги. Яркий свет факелов не давал глазам привыкнуть к темноте. Мир сжался, в нем не осталось ничего, кроме клочка мостовой с камнями, поросшими лишайником, огонька в далеком окне и неисчислимых звезд.
– Готово, – сказала Эя. – Во время пленения беспокоить меня нельзя. Лучше, если воины окружат нас. Мне совсем не хочется, чтобы в самое неподходящее время откуда-нибудь выскочил дикий кабан.
Начальник стражи не стал ждать приказания. Люди встали в кольцо, Идаан и Данат присоединились к ним. Не ушел только император. Эя изобразила позу непонимания, будто видела, что он еще здесь.
– Ты можешь погибнуть, – сказал Ота.
– Знаю. Но другого выхода у нас нет. Ты ведь и сам понимаешь.
– Да.
Она улыбнулась и от этого снова стала юной.
– Я тоже очень тебя люблю, папа-кя.
– Можно мне посидеть с тобой? Пожалуйста. Я не буду отвлекать.
Он погладил ее по тыльной стороне кисти. Эя нащупала его рукав, потянула к себе. Они сплели пальцы, помолчали, слушая, как речные волны плещут о камни, как шипит поодаль пламя факелов, как ухают совы. Потом Эя наклонилась и нащупала первую дощечку. Император отпустил дочь, она провела руками по восковой поверхности и начала читать нараспев.
Это были только слова. Ота смутно помнил некоторые из них, слышал знакомые выражения. Голос Эи летел в холодную ночь. Она медленно проводила пальцами по каждой дощечке. Прочла все и вернулась к началу.
Вокруг не было стен или скал, и все же речитатив стал гулким, а потом на него откликнулось эхо.
30
Маати шел по темным улицам один. Неужели все это правда? Он отказал Оте Мати, императору Хайема! Отказал Оте-кво. Долгие годы, да, пожалуй, всю жизнь поэт то восхищался им, то презирал его. Маати разрушил мир дважды. В первый раз по велению Оты, во второй – когда восстал против него и доверил силу андата Вандзит. Но теперь, в кои-то веки, Ота заблуждался, а он, Маати, был прав. И Ота это признал.
Казалось бы, пустяк,