«До того как оно попало к нам в руки, там собирался подпольный питейный притон, — рассказывает Mr C, который позже станет поп-звездой в качестве рэпера группы The Shamen. — И там была студия звукозаписи, которую мы приспособили под диджейскую будку». В одном зале играли Эдди Ричардс и Кид Бэтчелор, в другом крутил пластинки Mr C, а за ним — Shock Sound System, еще одна банда ранних адептов хауса, в состав которой входил будущий светило британского хауса Эшли Бидл. «Мы запускали RIP каждую субботу, и уже через месяц клуб был забит под завязку. Тогда мы добавили еще и пятничные ночи под названием A Transmission — то есть Acid Transmission. А по воскресеньям делали Zoo, так что зависали там все выходные напролет». Вечеринки продолжались до девяти-десяти утра.
Многие думали, что RIP — это аббревиатура от Rave In Peace («Рейвуй с миром»). На самом деле она расшифровывалась как Revolution In Progress («Революция в действии»). Эта фраза идеально передавала почти воинственный андеграундный настрой музыкальной политики и слегка зловещую атмосферу клуба, бесконечно далекую от плюшевых мишек и фруктового льда в клубе «Шум» (Shoom). «Если клуб «Шум» (Shoom) был „андеграундным“ и „острым“, то на Клинк-стрит было темно как в заднице, а звук стоял просто адский! — смеется Mr C. — Атмосфера там была довольно суровой: куча футбольных хулиганов и бандитов. Но при этом рядом с ними тусовались самые красивые люди, каких вы только видели в жизни. Публика всех мастей и сословий собиралась вместе только ради того, чтобы уйти в полнейший отрыв. Это было чистое безумие».
«Проблем у нас никогда не возникало. Но народ был заряжен по полной. Все были под чем-то. И в те времена дело не ограничивалось одним лишь экстази. ЛСД был не менее популярен. Их мешали поровну, и многие принимали экстази и марку вместе ради синергетического эффекта — то, что тогда называли „кэнди-флипом“. Музыка тоже была триповой, бесконечно далекой от балеарского стиля. — Если только в клубе «Шум» (Shoom) не играл Колин Фейвер, там в основном крутили всякую сопливую тягомотину, легкую ерунду, — усмехается Mr C. — Клинк-стрит же олицетворяла собой жесткую, андеграундную сторону хауса».
Тем не менее многие тусовщики посещали оба места, тем более что на юго-востоке Лондона их разделяло меньше мили. «От Клинк-стрит до клуба «Шум» (Shoom) рукой подать, — вспоминает Луиза Грей. — Чтобы добраться туда, нужно было пройти через фруктово-овощной рынок. Глухой ночью все зеленщики были на ногах, принимая поставки капусты со всей сельской Англии, и вдруг перед ними представала эта армия психоделической молодежи в обрезанных футболках и джинсовых шортах, марширующая через рынок в сторону Клинк-стрит. Должно быть, зрелище было невероятно диким!»
Абсолютные новички
Экстази появился в Лондоне еще в начале восьмидесятых, но его поставки были крайне ограничены. Нужно было лично знать кого-то, кто привозил его из Америки, где он оставался легальным до 1985 года. Некое подобие экстази-тусовки существовало в Taboo, клубе Ли Боуэри для фэшн-фриков, но никто еще не додумался использовать его как допинг для танцевального транса. Вместо этого небольшие компании друзей принимали его в тесном кругу для душевного сближения.
Никто толком ничего не знал об экстази — ни как он работает, ни как его лучше принимать. Люди быстро поняли, что алкоголь притупляет кайф от экстази; в клуб «Шум» (Shoom) главным напитком стал Lucozade — отчасти потому, что он восстанавливал силы, а отчасти потому, что это было единственное питье, доступное в фитнес-центре. Вокруг нового наркотика сразу же возникли мифы — например, будто витамин C сбивает кайф, из-за чего апельсиновый сок оказался под запретом. Была также жуткая путаница с юридическим статусом экстази, и никто не знал, вызывает ли он привыкание. Другой популярный миф об экстази касался его свойств как афродизиака. «Ходили странные слухи, будто он превращает тебя в сексуального маньяка, — рассказывает Грей. — Но на деле все было с точностью до наоборот. Секса в тот год было очень мало. Все хотели обниматься, и это было здорово: тебя могли обнять совершенно незнакомые люди, и в этом не было никакой угрозы, потому что ты знал, что дальше дело не пойдет. Если ты из-за чего-то расстраивался, на тебя тут же опускался десяток рук этих незнакомцев. Это была тактильная, аморфная чувственность — но никак не сексуальность.
В этом крылась одна из причин, почему экстази-тусовка была такой миролюбивой: либидо фактически сублимировалось в совершенно иную форму. Люди шли в клубы не для того, чтобы кого-то склеить. Ты мог встретить там приятного человека, потом вы бы еще как-нибудь пересеклись, и только на каком-то следующем этапе дело, возможно, дошло бы до секса. Мне кажется, именно поэтому там собиралась такая невероятная смесь людей: геи, а рядом с ними — парни из рабочего класса, которые до этого вообще не соприкасались с модной культурой и в какой-нибудь другой жизни, возможно, пошли бы избивать геев или пакистанцев. И вдруг они оказывались в среде, где все лезли обниматься и целоваться, но это не имело значения — они не чувствовали в этом никакой угрозы для себя».
Громилы любви
Благодаря экстази все классовые, расовые и сексуальные барьеры начали размываться; самые разные люди, которые в обычных условиях никогда бы не перекинулись словом или даже взглядом, закружились в одном беспорядочном хаосе. Одним из самых поразительных изменений стало то, как испарилось территориальное соперничество между районами Лондона, которое раньше выражалось главным образом в поддержке враждующих футбольных клубов. Практически за одну ночь забияка с выдвижным ножом Stanley в кармане превратился в «громилу любви» или, как позже выразился британский рэпер Гэри Клейл, в «эмоционального хулигана».
«В Spectrum и The Trip стекалось полно футбольных фирм, — вспоминает Мур. — Вышибалы, которые держали ухо востро, все время твердили: “Сейчас тут начнется махач”, потому что в одном клубе собирались враждующие группировки. Но все они были под экстази, поэтому просто обнимались — драться им было лень».
До лета 1988 года типичный вечер обычного парня из рабочего класса состоял из того, чтобы «напиться, склеить девчонку или подраться с пацанами из другого района», утверждает Бэрри Эшворт. «До этого момента в футбольной среде царило жестокое насилие. А потом по всей стране все принялись глотать колеса, и на трибуны люди тоже