Аделаида Григорьевна ласково провела рукой по волосам внучки:
— У нас есть время, Лерочка. Расскажи всё. Я рядом.
И Лера говорила. Слова вырывались, словно из глубины души — всё, что держала в себе годами. О том, как родители будто и не замечали её, как всё внимание и любовь доставались Алесе. Как та смеялась, предавала, забирала всё, что было дорого. Как растоптала. Как хотела её смерти.
Бабушка слушала молча. Ни разу не перебила. Только гладила по голове, легко качая, будто убаюкивала.
— Это не ты виновата, девочка моя. Это они были слепы. Это они предали себя, не тебя. — Тихо сказала она.
Лера сжалась в её объятиях, словно ребёнок.
— Я больше не могу, бабушка... Я устала...
— Я знаю. Но ты сильнее, чем ты думаешь. И ты не одна.
— Но ты же умерла...
Аделаида Григорьевна посмотрела в глаза внучке — в них было тепло и свет.
— А ты ещё нет. И значит, у тебя всё впереди.
В этот момент порыв ветра стал сильнее. Море будто изменилось. И Лера почувствовала, как всё начинает отдаляться — бабушка, песок, солнце…
— Не уходи! — крикнула она, вцепившись в её руки.
Бабушка ласково поцеловала её в лоб.
— Я всегда с тобой, Лерочка. В сердце. А теперь — проснись.
Безмятежность разлетелась каплями света. А вот мир перед глазами был мутным. Всё плыло, цвета были выжженными, как на старой пленке. Лера слышала какие-то звуки — глухие, неразборчивые. Словно говорили сквозь стекло, в другой комнате, и она пыталась сосредоточиться. Где-то рядом спорили. Один голос — холодный, сдержанный. Второй — резкий, на взводе, до боли знакомый.
— Вы не имеете права! — голос матери, Вероники Николаевны, звенел возмущением. — Я мать! Я требую пустить меня к Лере!
— Нет, — спокойно и безапелляционно ответил Лекс. — Она не хочет вас видеть. И в её палату вы не войдёте.
— Да ты с ума сошёл?! — взвизгнула Вероника. — Это всё из-за тебя! Из-за тебя она чуть не погибла! Ты и обязан оплатить лечение Алеси, она пострадала не меньше!
— Лечение Алеси — не моя забота, — всё так же спокойно, почти ледяным голосом произнёс Лекс. — И больше не поднимайте этот вопрос.
Мать, кажется, впала в бешенство:
— Я подам на тебя в суд! Ты узнаешь, что значит война с Гордеевыми! Мы с тобой ещё не закончили!
— Пугайте кого-нибудь другого, Вероника Николаевна, — сказал Лекс с ленивой, но опасной интонацией. — Вы мне уже надоели.
Лера попыталась пошевелиться, но веки были тяжелы, тело словно свинцовое. Она хотела крикнуть: «Хватит! Замолчите оба!» — но вместо этого всё снова ушло в темноту… и она вновь оказалась на берегу океана.
Тот же свет. Та же гладь воды. И бабушка — как всегда теплая, спокойная, будто всё в этом мире было под контролем, пока она рядом.
Аделаида Григорьевна сидела на песке и, увидев Леру, улыбнулась:
— У тебя очень хороший кавалер, внученька.
Лера опустилась рядом и горько усмехнулась, отводя взгляд:
— Он не для меня… Он из другого мира, бабушка. Я — никто. Он — Шейдон Лекс.
Бабушка мягко коснулась её плеча:
— Ты — не «никто». Ты — моя внучка. Умная, добрая, сильная. Ты его как раз и дополняешь. У него деньги, у тебя — душа. У него власть, у тебя — правда. Он умеет защищать, а ты — лечить. Вы подходите друг другу, Лерочка.
— Он слишком высоко. Я — слишком… сломанная, — прошептала Лера.
Аделаида с грустью покачала головой:
— Ты не сломанная. Просто тебя годами ломали те, кто сам был пуст. Родители. Сестра. Всё время заставляли думать, что ты хуже. И ты поверила. Но ты — не то, что о тебе говорят. Ты — то, кем выбираешь быть.
Лера тихо опустила взгляд.
— Лекс это знает, Лерочка. Ему не нужны идеальные. Ему нужна ты. Только дай ему шанс.
Волны тихо шептали на берегу, и в этом шепоте будто слышался голос: «Проснись…», но она не просыпалась.
Лера запрокинула голову, чувствуя, как солнце согревает лицо. Рядом с бабушкой было по-настоящему спокойно. Ветер легко трепал волосы, а волны шептали у берега, будто подпевая их разговору. Аделаида Григорьевна ласково смотрела на внучку, и в её глазах не было ни упрёка, ни осуждения — только любовь.
— Ты не сможешь идти вперёд, пока держишься за прошлое, — мягко проговорила она.
Лера покачала головой, тяжело вздохнув:
— Я... опустилась до мести, бабушка. Я пошла работать в "Эриду" только ради того, чтобы отомстить. Хотела, чтобы они — все — почувствовали, как это: быть униженными, быть ненужными. Хотела, чтобы им стало больно. Как мне. Как тогда…
Голос дрогнул. Она опустила взгляд, но бабушка только кивнула, спокойно, понимающе.
— Иногда... мы все слабы, — сказала она. — Но ты не злая. И не сломанная. Просто раненая. И, Лерочка, иногда путь к исцелению лежит через прощение.
— Прости? — шепотом переспросила Лера. — Я не знаю, как это сделать. Они... всё испортили. С самого начала. Это невозможно.
Аделаида Григорьевна взяла внучку за руку:
— Пока ты не простишь, ты будешь тащить за собой этот камень. А он будет только тяжелеть. Простить — не значит оправдать. Это значит перестать позволять боли управлять твоей жизнью. Пока ты держишь обиду — они всё ещё управляют тобой. А ты достойна свободы, Лера.
Они помолчали. Где-то вдалеке чайки перекликались. Лера смотрела в песок, а потом тихо произнесла:
— Я... постараюсь.
Бабушка кивнула, улыбнулась и добавила, словно передавала самое важное:
— И ещё. Дай шанс Лексу. Он любит тебя по-настоящему. Он не идеальный, да и ты не идеальная. Но в этом-то и сила. Это моё последнее наставление, как бабушки. Из любви. Не упусти.
Лера хотела что-то сказать в ответ, но вдруг… всё потемнело. Океан исчез. Воздух сгустился, а песок под ногами будто провалился. Тишина. Темнота. Нарастающий шум в ушах.
Лера резко открыла глаза. Белый потолок. Запах антисептика. Глухое гудение медицинских приборов. Пульсирующая боль в теле. Всё было реальным. Слишком реальным. Она жива.
Глава 51
Лера с трудом приподняла веки, и мир перед ней прояснился. Она заморгала, вглядываясь в знакомые очертания комнаты — нежно-серые стены, плотные шторы, резной прикроватный столик