Блюма шла все медленнее и медленнее и оказалась на несколько шагов позади Йегуды-Лейба и коляски.
Данталион…
Когда на втором кладбище ей не удалось избавиться от своего имени, Лилит предложила спросить совета у Данталиона — вдруг он знает, как это сделать. Вот тогда Блюма и услышала о нем в первый раз.
Когда они доберутся до его дворца, надо будет исхитриться задать и свой вопрос.
Только вот какой?
«Смогу ли я избавиться от своего имени?»
Нет, на такой вопрос можно ответить только «да» или «нет».
«Что нужно сделать, чтобы избавиться от своего имени?»
Нет, «нужно» — коварное слово. Неизвестно, согласится ли она с тем, что предложит Данталион.
«А если бы кто-то захотел…»
Нет и нет.
Трудная задача.
Блюма сунула руку в карман. Ложка была на месте — как всегда, холодная и острая.
Это было почти утешительно.
Почти.
Идущий впереди Йегуда-Лейб остановился.
— Вот! — Маммон обернулся в коляске.
— Что это? — спросил Йегуда-Лейб.
Все трое стояли на вершине небольшого холма, снег валил гуще и гуще, и разглядеть, что перед ними, было нелегко.
Вдалеке уходила в небо высокая каменная башня, и граней у нее было больше, чем звезд.
Блюмой завладел какой-то болезненный страх — и прежде, чем Маммон заговорил, она уже знала ответ.
— Это, — сказал Маммон, — дом Смерти.
Блюме стало совсем худо. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть бесследно.
— Думаешь, справишься? — спросил Маммон.
— Уверен.
Маммон усмехнулся.
— Но зачем ты нас сюда привел? Ты вроде хотел сначала посоветоваться с Данталионом, — сказал Йегуда-Лейб.
— Все верно, — ответил Маммон, — мы туда и направляемся. Но в Дальнем Краю перемещаешься не так, как в мире живых, тут все подвижно. Данталион обитает глубоко под Мертвым городом. Мертвый город лежит за Висельницами, а найти Висельницы можно только убегая от Смерти.
Йегуда-Лейб покачал головой.
— Но я не хочу убегать. Я хочу проникнуть в дом Смерти.
— Знаю, знаю, — ухмыльнулся Маммон и обратил свои глазки-бусинки на Блюму.
Ему не пришлось ничего объяснять. Блюма развернулась и побежала со всех ног.
Впрочем, Маммон и Йегуда-Лейб без труда ее нагнали.
Блюма услышала за собой тарахтение коляски, но ей уже все было безразлично. Что-то тяжелое-претяжелое давило на грудь, такую тяжесть не сбросить.
Смерть.
Смерть всегда возвращается.
Ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Из оцепенения ее вырвал голос Йегуды-Лейба.
— Блюма!
Она вздрогнула, обернулась, но никак не могла вспомнить, что ему надо.
Глаза ее расширились.
— Что?
Йегуда-Лейб протянул руку.
— Идем.
И они медленно побрели по снегу.
— Ты как?
У Блюмы брызнули слезы.
— Я не понимаю… Ну как можно идти туда по своей воле!
Йегуда-Лейб тяжело вздохнул.
— У меня просто нет выбора.
— Есть. Можно убежать отсюда как можно дальше.
— Можно, — согласился Йегуда-Лейб, — но одна умная девочка мне как-то сказала: сколько ни беги — от нее не убежать.
Блюма издала то ли смешок, то ли всхлип.
— И потом, мне еще столько надо узнать…
— Что именно? — спросила Блюма.
Йегуда-Лейб наморщил лоб. Как ответить на такой вопрос?
Так много всего он хотел узнать! Что отец любил есть и пить? Какие цвета ему нравились? Какие песни он пел? Хотелось поглядеть, как отец разжигает дрова в домашнем очаге, увидеть его в драке. А о скольком хотелось расспросить! Какое у отца было детство? Неужели его тоже недолюбливали другие мальчишки? Он хотел знать, где отец побывал, что повидал, в каких сражениях участвовал, почему не вернулся домой, как только появилась возможность…
А получилось только пожать плечами:
— Все.
— Но послушай, когда Темная Вестница приходит за тобой, все совсем не так, — сказала Блюма. — Знаешь, каково это?
Йегуда-Лейб вспомнил узкий закоулок в Жабинске, запах гнили и водки.
— Кажется, да.
— И не хочешь сделать все возможное, чтобы это не повторилось?
— Я именно это и делаю, — сказал Йегуда-Лейб.
— Я тоже, — тяжело вздохнула Блюма.
Йегуда-Лейб неожиданно вспомнил про холодную монетку в кармане: с одной стороны широко раскрытый глаз, а с другой — крепко зажмуренный.
— Ну я надеюсь, что кому-то из нас это удастся.
И тут воздух прорезало яростное шипенье.
— Ш-ш-ш-ш-ш-ш…
Маммон приподнялся в коляске.
Казалось, поблизости тикает вразнобой несметное количество часов.
— Что это? — глаза девочки широко раскрылись.
Маммон широко ухмыльнулся во весь зубастый рот.
— Ты хорошо нас вывела. Это песня Висельниц.
Блюме сделалось не по себе.
— Слушайте меня внимательно, — сказал Маммон. — Вы не должны издавать ни звука; ни в коем случае не раскрывайте рта. Поняли?
Блюма и Йегуда-Лейб разом кивнули.
— Отлично, — сказал Маммон. — Тогда вперед.
Поначалу Висельницы казались небольшой рощей, где на каждом дереве висит один мертвец.
Но только поначалу.
Очень скоро деревья со свисавшими телами стали расти куда теснее, превратились в густой лес повешенных — мужчин, женщин, детей, по четверо, пятеро, шестеро на каждом суку. Но петли не были веревочными, они вырастали, как стебли, прямо из голых ветвей.
Были и пустые петли, готовые, голодные. Йегуда-Лейб не мог отделаться от мысли, что одна из них по праву предназначена ему.
Он глянул на одну из таких узловатых петель — и волосы у него встали дыбом.
Глаза повешенного были открыты. И смотрели прямо на него.
Йегуде-Лейбу захотелось развернуться и убежать, но рядом была Блюма, которая решительно и храбро шагала вперед.
Он опустил голову и толкнул коляску.
Мертвецы висели так густо, что при каждом шаге приходилось раздвигать костлявые тела. Сюда не проникали ни метель, ни даже свет звезд.
Костлявые пальцы висельников с облезшей кожей судорожно сжимались и разжимались.
Надо повернуть назад. Слишком долго это тянется.
Но у него была хотя бы холодная ручка коляски — как напоминание, что внешний мир существует, что он не всю жизнь провел в лесу висельников. У Блюмы даже такого напоминания не было.
И тут Йегуда-Лейб с ужасом понял, что Блюмы не видно.
Куда она подевалась? Нужно позвать ее, убедиться, что она здесь, рядом.
— Блюма? — прошептал он.
Висельники насторожили уши.
Маммон шикнул на него из коляски, и Йегуда-Лейб вспомнил предупреждение.
Нужно хранить молчание.
Целую вечность он толкал и толкал коляску через дебри свисающих тел, — но вот наконец впереди забрезжил просвет.
Конец леса.
Всего один висельник теперь оставался между ним и Мертвым городом, оборванец, одни кости, черная солдатская шинель изрешечена множеством пуль. В застывшей навеки улыбке поблескивает золотой зуб.
Но что-то было не так. Все глухо затихло.
Блюмы здесь нет. Где же она?
Йегуда-Лейб испуганно обернулся.
Если раньше единственным признаком жизни в этом лесу были колыхавшиеся тела повешенных, которые он задевал, то сейчас и они замерли.
Где же она? Где Блюма?
Маммон в коляске шепотом предупредил:
— Тсс…
Йегуду-Лейба охватила паника. Она сбилась с дороги? Повернула назад? Поймалась в одну из пустых веревочных петель?
— Блюма! — крикнул он. — Блюма!
В тишине ночи его крик раскатился как пушечный выстрел.
Блюма!
Блюма!
Блюма!
Йегуда-Лейб услыхал удрученный вздох Маммона.
Медленно-медленно все до единого мертвые тела развернулись в петлях. Глаза всех повешенных уставились прямо на них.
Долгая и страшная тишина.
И тут из гущи висельников вынырнула перепуганная, ничего не понимающая Блюма.
Йегуда-Лейб повернулся к Мертвому городу и бросился туда со всех ног, Блюма за ним. Они бежали не останавливаясь до первых домов на окраине. Только тут Йегуда-Лейб обернулся — и похолодел.