Исследование Говард имело место в те времена, когда люди недооценивали птичий интеллект (как она однажды воскликнула: “Людям с раздутым самомнением насчет человеческого ума следовало бы пожить рядом с большими синицами, чтобы увидеть вещи в истинном свете!” [412]). Ее работа бросила вызов господствующей точке зрения, будто птицы демонстрируют бездумный набор автоматических, запрограммированных поведенческих реакций.
В одном из самых впечатляющих примеров птичьих когнитивных способностей из книги “Птицы как личности” фигурирует большая синица по кличке Джейн. Когда ее слетки впервые подлетели к окнам Птичьего домика, Джейн явно встревожилась, зная, что молодые неопытные птицы часто бьются о стекла. Видя опасность, Джейн ухватила кусочек пищи и приманила слетков, чтобы они сели поблизости, а сама разместилась по другую сторону стекла. Затем Джейн ненадолго вылетела из окна, чтобы показать пищу, но не позволила детям взять ее и вернулась за окно, так чтобы они вновь клюнули стекло. Джейн повторяла эту умелую демонстрацию несколько раз, пока слетки не усвоили урок, как показало их поведение в последующие дни. Говард отмечает: “Впоследствии они влетали вслед за своими родителями в комнату без происшествий, ведь Джейн научила их распознавать стекло. Они вели себя осторожно, приближаясь к окнам, пролетали через открытые и никогда не врезались в закрытые. Чем еще, кроме разума, можно объяснить поведение Джейн?” [413]
Этот пример особенно примечателен, так как способность к обучению обычно считается одним из качеств, уникальных для человека. Несомненно, кто‐то отнесется к подобным рассказам скептически и наклеит на них уничижительный ярлык “антропоморфизма” и даже “баек”. Однако кто мы такие, чтобы задним числом сомневаться в профессионализме Говард, если сами не наблюдали за птицами столь внимательно, как она? Что, если ее богатый опыт жизни рядом с птицами и их изучения позволил ей узнать о них такие вещи, которых остальные из нас не знают, возможно, в буквальном смысле видеть в их жизни и личностных особенностях то, чего не видим мы?
Чтение этой книги Говард раскрыло и мне глаза на поведение птиц, которого я не замечала прежде. Например, недавно я наблюдала, как слеток зарянки пытается взлететь, в то время как его братья и сестры без труда порхали вокруг. Чувствуя его страх, мать схватила червяка и подлетела к птенцу вплотную, а затем быстро вспорхнула на ветку в метре от него. Она повторила это дразнящее действие несколько раз, и я видела, как ее нерешительный сын всякий раз придвигался чуть ближе, разрываясь между страхом и желанием взлететь. Наконец он подскочил, взлетел на ветку и получил свою награду. Тогда мать нашла другого червяка и повторила процесс, постепенно увеличивая расстояние и поощряя птенца двигаться дальше. Невероятно, насколько наши ожидания направляют наши наблюдения (я прочла об обучении у птиц и после этого увидела его воочию) и насколько внимание к нюансам индивидуального поведения и личности раскрывает целый мир сложности. Как однажды написал Дарвин: “Весьма замечательно, что чем лучше какой‐нибудь наблюдатель изучил нравы данного животного, тем большее число поступков он приписывает разуму и тем меньшее – незаученному инстинкту” [414] [415].
Граница между человеком и животными, играющая центральную роль в господствующей культуре человеческой исключительности, размывается, когда на первый план выходит личность. Лен Говард получила удивительные познания в области психической жизни птиц – уникальное понимание, которое стало возможным благодаря тесным отношениям с птицами, когда она познакомилась с ними как с личностями. Так почему подобные отношения с другими видами в наши дни часто считаются в научном контексте спорными, а то и запретными?
Запрет на эмпатию
Сама идея стороннего, невовлеченного научного наблюдателя имеет долгую историю – тесно переплетенную с историей культа человеческой исключительности. В ее основе лежит современный постулат, согласно которому устранение “я” из исследований освобождает знание от налета субъективности и делает чисто объективным. Однако, как указывает британский философ Мэри Миджли, поддержание дистанции – не то же самое, что призыв к объективности [416]. Как она объясняет в своей статье 2001 года, опубликованной в Nature, “объективность” означает непредвзятость и беспристрастность. Отстраненность же не обязательно помогает их добиться. Напротив, реагирование на других без эмоций создает иной тип предвзятости: отношение к другим “как к безжизненным объектам, а не субъектам”. Иными словами, происходит смешение “объективности” с “объектификацией” [417].
Убеждение, что нам следует рассматривать все, что мы изучаем, как бездушный объект (мы с коллегами называем это “запретом на эмпатию” [418]), надолго пережило картезианские и бихевиористские идеологии, из которых выросло [419]. Но те, кто нарушает этот запрет, реагируя на другие виды как на одушевленные личности, вступающие в некие отношения, не мешают своему исследованию, не делают его менее содержательным или строгим. Напротив, их эмпатия позволяет животным вести себя свободно, что приоткрывает уникальное, бесценное окошко в их жизнь.
“Рассматривая детей просто как бессознательные физические объекты, вряд ли можно сделать компетентные наблюдения”, – пишет Миджли. Она признает, что не существует совершенно нейтральной точки зрения, с которой можно переживать и описывать окружающий мир, поэтому истинной объективности добиться невозможно. Однако она настаивает: “Для того чтобы справиться с этим затруднением, нам нужно искать очевидные источники предвзятости, а не подавлять свои естественные реакции вообще”. Вот почему исследователи, изучающие человеческих детей, обычно выделяют время на то, чтобы установить доверительные отношения с испытуемыми перед экспериментом. Аналогичным образом в этнографии полевые исследования опираются на эмпатические связи ученого с информантами и изучаемыми культурами. Почему то же не должно относиться к исследованиям других живых существ? Это еще одно самосбывающееся пророчество: относясь к другим видам как к вещам, мы ограничиваем свое понимание их. По словам философа Стэнли Кавелла: “То, чего мы не знаем, составляет не наше невежество, а наше отчуждение” [420].
Джеффри Моджил – нейрофизиолог, изучающий восприятие боли в Университете Макгилла. Однажды он и его коллеги получили поразительный результат: крысы и мыши вели себя по‐разному в зависимости от того, кто проводил эксперимент – мужчина или женщина [421]. Прежде этот феномен оставался своего рода табу. “На конференциях ученые перешептывались, что их подопытные грызуны как будто осознают их