Игнат задумался.
— Что вы согласны на его цену.
— Точнее. Что я согласен ровно на ту цену, по которой он сам себя оценивает, ни больше, ни меньше. То есть я фактически расписываюсь под его собственной оценкой самого себя. Хорошо. Дальше что? Дальше приходит к нему другой человек и предлагает пятнадцать золотых за ту же работу. И что эти ребята подумают?
— Что… их просто пытаются купить?
— Правильно. Но ещё они подумают, что я им сильно недоплачиваю. И если даже отгонят эту мысль, то червячок сомнения нет-нет, да появится.
Игнат медленно кивнул.
— А вот если я плачу вдвое больше, чем он просит, — продолжил я, — он начинает понимать одну простую вещь. Что я вижу в нём больше, чем он сам в себе видит, и что я готов вкладываться в его рост, авансом. И если завтра к ним придёт человек и предложит, к примеру, двадцать пять, то они уже десять раз подумают. Ведь я поверил в них раньше, чем они даже сами это сделали. А значит, предавать такого человека попросту глупо. Да ещё и ради денег…
— То есть вы… покупаете их лояльность?
— Не совсем. Я показываю им, что есть кое-что важнее денег. И что у оплаты их работы, по сути, нет определенных рамок. Главное работайте на совесть и я им дам больше, чем они даже могут мечтать.
В это время в голове у Игната отчаянно щёлкал внутренний калькулятор. А может, и не калькулятор, а просто ему по-человечески не понравилась моя фраза, что у оплаты работы этой троицы, по сути, нет жёсткого потолка. Подозреваю, что такая плавающая верхняя граница вообще плохо укладывалась у парня в голове.
— И ещё одно, — добавил я. — Это всё-таки разведка, а на разведке экономить нельзя ни под каким соусом. Можно сэкономить на еде, на одежде, на лошадях, в крайнем случае на охране, но только не на разведке. Потому что разведчик, у которого появилась причина обижаться на нанимателя, это, дорогой Игнат, уже не разведчик, а гарантированный предатель, который в курсе большинства твоих планов.
— Принято, господин Морн.
— Хорошо. И ещё, Игнат. Я ценю, что ты задал этот вопрос. И ценю, что задал его в лоб, без подбора удобных слов. Так и продолжай. Только запомни одну вещь: если я делаю что-то, что тебе кажется откровенной глупостью, в девяти случаях из десяти я делаю это потому, что просчитываю на несколько ходов вперёд. А в десятом — потому что я просто облажался, и тогда твоя задача мне об этом сразу сказать. Так что не стесняйся.
— Понял.
— Ну тогда поехали.
Игнат подхватил папку, сделал короткий знак Сизому. Тот, который последние пять минут молча наблюдал за разговором с видом мудрого деревенского старосты на собрании по дележу покосов, наконец-то спрыгнул со своего места, отряхнулся с самым важным видом и зашагал к двери.
— А я давно говорил, — сообщил он по дороге, ни к кому конкретно не обращаясь, — что у братана голова работает. Не то что у некоторых…
Мы вышли во двор, и до меня сразу долетели голоса с площадки за углом. Сначала короткий рык Данилы, потом дружное «раз-два» хрипловатых мальчишеских голосов, а следом басовитое «р-р-рр-р», от которого у меня в груди что-то отозвалось мелкой вибрацией. Потапыч по-прежнему был не в духе.
А потом мы завернули за угол и увидели ребят.
Данила в простой серой рубахе с закатанными рукавами стоял посреди утоптанного круга, заложив руки за спину, и неторопливо обходил строй из пяти сонных учеников. Двое из этих пятерых были новенькие, я их в лицо ещё не запомнил. Парни стояли в одних штанах, босиком, с голым торсом, и по их лицам было видно, что на дворе зябко, что спать хочется до одури, и что Данила, в общем-то, капитальная сволочь, которая третирует своих учеников.
Парень в свои семнадцать командовал ими так, как будто ему было лет тридцать пять и за плечами у него лежало десять лет казармы. Шаг ровный, голос низкий, не орал, просто говорил, а ученики его слышали с любого угла площадки.
Чёрт, как же мне нравится, когда мои методы работают.
В стороне, у длинного бревна, сидела Маша. В руках у неё был кусок сала размером с приличный кирпич, а перед ней, перевалившись пузом на бревно, лежал Потапыч и с интересом смотрел на это сало одним глазом. Второй глаз у него был прикрыт. Медведь, видимо, ещё не до конца проснулся и из вежливости делал вид, что слушает Машу, но сам уже мысленно жрал то самое сало.
Маша, увидев нашу процессию, приветливо помахала рукой. Хотя я сразу заметил, что в эмоциях девушки творится настоящий хаос. В принципе, ничего страшного, просто вместо привычного страха и застенчивости, там было волнение и раздражение.
Потапыч приоткрыл второй глаз, оценил меня, оценил Карину, на Карине задержался чуть дольше, чем следовало бы приличному медведю, после чего издал тяжёлый недовольный рык. Не злой, а скорее обиженный, как у мужика, которого разбудили рано утром в его единственный выходной.
А потом неторопливо, по-хозяйски, протянул лапу, аккуратно, прямо двумя когтями, как пинцетом, выдернул сало из Машиных рук, развернулся всей своей пушистой тушей и потопал в сторону сарая, всем видом показывая, что лимит общения с двуногими на сегодня исчерпан.
Маша надулась. Не разозлилась, а именно надулась, как ребёнок, у которого старший брат отобрал любимую игрушку. Затем поднялась с бревна, отряхнула штаны, посмотрела вслед удаляющейся туше, перевела взгляд на меня и, тяжело вздохнув, произнесла:
— Не переживайте, господин Морн, я с ним разберусь.
И пошла за медведем в сарай — не торопясь, с той самой деловой неотвратимостью, с какой жена идёт за мужем, забывшим, что он сегодня обещал не пить.
Тем временем Данила перестал терзать учеников и обернулся в нашу сторону.
— Артём! Эти новички, они просто…
— Просто что? — поднял я бровь.
— Да невозможно же! Тупые, как вяленые селёдки! Я им говорю сделать десять отжиманий, и что вы думаете? Один делает семь, второй семнадцать, а третий вообще жмёт, пока силы не кончатся. Похоже, ваши слухи про вступительные проверки нагнали на них такого страху, что они теперь и считать разучились.
Я на секунду завис, пытаясь сообразить, почему вяленая селёдка