* * *
Сабурова я нашёл у Ерофеича.
Довольный, раскрасневшийся и явно успевший принять лекарство от вчерашнего, он сидел за столом, улыбался в усы и с видимым наслаждением хлебал щи. Перед ним стояла чарка — не пустая. Напротив устроился не менее довольный Ерофеич, тоже с чаркой, однако в отличие от Сабурова, умиротворённости в его позе не наблюдалось.
Староста то и дело косился в сторону печи, у которой суетилась Марфа, и видно было, что каждый глоток он делает с той особой опасливостью, с какой мышь грызёт сыр в мышеловке.
Достаточно было потянуть носом, чтобы понять: пили они не чай.
Я хмыкнул и сел за стол. Ерофеич, уже заметно осоловевший, тут же расправил плечи и окликнул жену приказным тоном:
— Марфа! Подай барину поесть! И выпить тоже подай!
Из-за печи раздался звук, от которого Ерофеич съёжился, а Сабуров поперхнулся щами.
— Вот ужо подам! Ух, как подам! Тебе — как баре поедут! А как молодой барин вернётся — и ему тоже! Совсем с цепи сорвались! Ни дня штоб насухую!
Ерофеич втянул голову в плечи, а Сабуров, зажав рот ладонью, фыркал так, что усы раздувались.
Я повернулся к Марфе.
— Марфа, выпить мне не надо. Чаю, если есть, буду благодарен. А Ерофеичу ты, как мы уедем, всыпь, конечно, чтобы субординацию вспомнил. Но совсем не убивай, пожалуйста. Староста он хороший, мне такого сыскать сложно будет.
Марфа негромко, но отчётливо хмыкнула и загремела чайником. Сабуров фыркнул ещё раз и окунул усы в щи. Ерофеич покосился на меня с выражением собаки, которую любимый хозяин угостил палкой вместо куриных потрохов.
— Барин, да я же… — заблеял он. — Да чтоб как лучше… Мы вот с Дмитрием Александровичем с утра опохмелились и сидим тут, как огурчики. Это ж лучшее средство…
— Если средство лучшее — выкатывайся из избы и проследи, чтобы Буяна оседлали, да коней гостевых обиходили, — сказал я. — А не сиди здесь, щёки надувай. Огурчик нашёлся…
Ерофеич вскочил и моментально исчез за дверью. Нет, всё-таки нужно иногда старосту моего одёргивать, а то он что-то при Сабурове совсем важности набрался.
Марфа поставила передо мной кружку с чаем и тарелку с кашей. Молча, без улыбки — кажется, «проклятый собутыльник» в табели о рангах за ночь не поднялся. Ну и ладно. Лишь бы не коромыслом, а остальное стерпится.
Сабуров отодвинул пустую миску, откинулся на стену и посмотрел на меня.
— А знаешь, Дубравин, — сказал он. — Хорошо тут у тебя. Душевно. Я вот с утра прошёлся по деревне, так наслушался — «наш барин то, наш барин сё». Гордятся. Восхищаются. Мои стервецы, небось, только и делают, что кости мне за глаза перемывают.
Я отхлебнул чаю и пожал плечами.
— У меня всё просто, Дмитрий Александрович, — сказал я. — От каждого по способностям, каждому по потребностям. Если все как один работать будем — так ни одна орда не возьмёт. А ежели в чёрном теле народ держать, так никаких мертвяков и не надо. Сами зашибут, стоит отвернуться. А потом разбегутся.
Сабуров крякнул.
— Кажется мне, Дубравин, ты какую-то ерунду говоришь. Ежели всем крестьянам волю дать творить что вздумается, так добром это не кончится. — Он помолчал. — Но что-то в твоих словах есть… Наверное.
В дверь постучали.
— Открыто! — гаркнул я.
На пороге появился Петри. Замер на миг, коротко поклонился и шагнул вперёд.
— Доброго утра, ваше благородие. Слышали мы, в дорогу вы собираетесь…
Я подозрительно посмотрел на него.
— Ну допустим. И?
— Вы не серчайте только, барин, — Петри замялся, но продолжил. — Видел я, когда варницу зачищали, как пистоль у вас из кармана выпал и как бедою чуть не закончилось. Негоже так — пистоли по карманам таскать. Того и гляди в самый неподходящий момент…
Я нахмурился. Сабуров, заинтересовавшийся, отставил чарку и повернулся, наблюдая.
— И?
— Федька наш, Потапов сын — скорняк, руки золотые, — Петри положил свёрток на стол и развернул тряпицу. — Пришёл я к нему, обсказал, что да как, покумекали мы с ним… И вот, в общем.
На столе перед нами оказалась мешанина из кожаных ремешков, пряжек, шнуровок и каких-то петель. Я посмотрел на это, потом поднял глаза на Петри.
— Это что такое?
— Кобуры, барин, — сказал Петри. — Вроде как седельные, только на человека. Для пистолей ваших. Позвольте, покажу. Пистоли-то с вами?
Я хмыкнул, полез в ранец и достал футляр с Лепажами. Сабуров, увидев знакомую коробку, ухмыльнулся.
— В Порхов с собой тащишь? Там тоже ухо кому отстрелить собираешься?
— Привычка, — пожал я плечами я. — Я уж, почитай, пару лет с ними не расстаюсь. Ну, давай, Петри, показывай.
— Снимите сюртук, ваше благородие.
Я нахмурился, но послушался. Петри подошёл и принялся хлопотать вокруг меня.
Пояс стянул широкий ремень с двумя петлями, на которых и впрямь висели две кожаные кобуры. Кобуры легли на бёдра — удобно, ладно, не болтаясь. Дополнительный ремешок — от каждой кобуры вниз, к ноге, пристёгивается, чтобы при ходьбе не болталось. Через рукоять пистоля — узкий шнурок с петлёй: придерживает, не даёт выпасть, но выхватить можно мгновенно — дёрнул, петля соскочила — готово.
Я вложил Лепажи в кобуры и хмыкнул. Как влитые! Глазомер у Петри был что надо.
— Вот, барин, не обессудьте. Теперь и пистоль потерять сложно, и выхватить — секундное дело.
Он покраснел, отступил ещё на шаг и замолчал — видно, заготовленная речь кончилась.
Я опустил глаза. Лепажи лежали на бёдрах удобно и не мешаясь. Попробовал выхватить — рука привычно легла на рукоять. Дёрнул — петля соскочила, и пистоль оказался в руке. Действительно, удобно. Вот только ремней на мне было теперь столько, что я чувствовал себя лошадью в упряжи. Не хватало только вожжей и хомута.
Я вставил Лепаж обратно и перехватил его петлей. Ладно сидит. Не выпадет, хоть ты кувырком по грязи катайся — чем я, собственно, и занимался в варнице.
— Спасибо, Петри, — сказал я. — Передай Федьке — добрая работа.
Петри кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Эмоций своих он не выдал, но было видно: егерь был рад, что подарок барину пришёлся по душе. А по душе ли?
Я ещё раз скептически осмотрел обновку.
Сабуров, наблюдавший за