Когда он повернулся к чану, чтобы войти, мышцы спины двинулись под кожей долгим текучим движением, как у пловца, и Вера на секунду забыла, что собиралась смотреть. Когда он встал лицом к ней, дожидаясь её следующей команды, пресс на животе у него подобрался — едва заметно, на короткое мгновение, — как подбирается у мужчины, когда он знает, что на него смотрят, и не уверен, нравится ли ему это.
«Так, — сказала Вера себе. — Стоп. Это пациент. Восемьдесят пять килограммов веса, желтизна склер, тахипноэ, гепатотропный синдром. Сосредоточься.»
Она сосредоточилась. С трудом.
— Заходите в воду, — сказала она. — Медленно. Постойте минуту, привыкните к температуре. Потом ложитесь так, чтобы вода доходила до подбородка. Если будет жжение в зоне язв — скажите, я уменьшу концентрацию.
Аэдрис кивнул. Снял штаны — она вовремя отвернулась, изобразив необходимость поправить мазь на столе. Услышала тихий плеск.
— Жжение? — спросила она, не оборачиваясь.
— Лёгкое. Терпимое.
— Хорошо. Полчаса. Я сижу здесь, в углу. Если что — зовите.
Она села в угол на низкий табурет, спиной к нему. На коленях — глиняный сосуд с чешуйкой, обмотанный тряпкой. В руках — пергамент и тонкий уголёк. Она начала записывать ход процедуры: время, концентрация, реакция, длительность. Старая привычка с клиники — фиксировать всё. На случай, если завтра ей потребуется доказывать, что она сделала, и что было дальше.
Через десять минут Аэдрис сказал:
— Вера.
— Да.
— Можно вопрос?
— Можно.
— У тебя там кто остался? Дома?
Она оторвалась от пергамента. Подумала.
— Кошка, — сказала она. — Зовут Сёма. Чёрная, с белым пятном на груди. Соседка её должна была накормить, пока я в Находке, но я там два дня всего собиралась пробыть.
— Семья?
— Родители есть. Брат. Не близкие. Видимся раз в год.
— Муж?
Она помолчала.
— Не муж. Был молодой человек, расстались полтора года назад. С тех пор — никого. У меня график плохой. Не очень совместимый с отношениями.
Аэдрис помолчал.
— А ты сама с собой совместима? — спросил он.
Вера моргнула. Это был странный вопрос. Из тех, которые ей за её жизнь задавали два или три раза, и все три раза — люди, которые видели её насквозь.
— Не уверена, — сказала она. — Кажется, не очень.
— Это видно.
— По чему?
— По тому, как ты держишь плечи. У тебя они не отпущены ни на минуту. Так не держат плечи рядом с кем-то. Так держат плечи, когда нет привычки, что есть кто-то, кто может донести, если ты вдруг что-то опустишь. Ты несёшь всё сама. Это в плечах.
Она невольно дёрнула плечами — и тут же поняла, что дёрнула не «отпуская», а наоборот, ещё сильнее напрягая. Услышала, как он тихо рассмеялся в воду.
— Видишь, — сказал он. — Только что ты могла отпустить. Не отпустила. Сделала наоборот. Это и есть симптом.
— Аэдрис.
— Да.
— Вы поразительно невежливы для умирающего императора.
— Я знаю. Привилегия.
Она против воли тоже улыбнулась.
— А у вас? — спросила она. — У вас тут — что? Кошка? Не кошка. Семья?
— Семьи нет.
— Совсем?
— Совсем. Был дядя, умер двести лет назад. Был младший брат, умер в детстве, ему было восемьдесят. Двоюродные где-то есть, в Доме Серебряного Течения, но я с ними не общаюсь. Жены не было.
— Никогда?
— Никогда.
— Почему?
Тишина. Только плеск воды. Вера ждала.
— Драконы поздно выбирают пару, — сказал он наконец. — Очень поздно. Иногда — никогда. Это не как у людей, у нас по-другому работает. Я в принципе мог бы прожить ещё пятьсот лет, никого не выбрав, и это было бы нормально. Большинство моих императоров-предшественников нашли своих женщин после первой сотни лет. Один — в шестьсот пятьдесят. Это не считалось странным.
— И вам не одиноко?
Он опять помолчал. Потом сказал:
— Одиноко, Вера. Очень. Просто я давно перестал обращать на это внимание.
Она ничего не ответила. На пергаменте у неё на коленях остались два пятна — там, где уголёк раздавил волокно. Вода в купальне тихо плескалась. За окном где-то далеко кричала ночная птица.
— Аэдрис.
— Да.
— Раз уж разговор уже неуместный — можно ещё несколько вопросов?
— Конечно.
— Про жемчужину.
— Спрашивай.
— Иссара сказала, что у драконов жемчужина растёт всю жизнь. И что она «влияет на физиологию, но не на ту, к которой я привыкла». Что это значит?
Долгая пауза.
— Это значит, — медленно сказал Аэдрис, — что жемчужина — это не пищеварение, не сердцебиение, не зрение, не слух. На эти процессы у нас, как и у вас, отвечают другие органы. Жемчужина отвечает за то, что у вас, у людей, отвечает… ничего. У вас нет такого органа. У вас это распределено между сердцем, разумом и тем, что вы называете душой. У нас это собрано в одной точке.
— И что эта точка делает?
— Сны.
— Сны?
— Драконы во сне сливаются с жемчужиной. Когда мы спим, наш разум как бы спускается внутрь, в неё. Поэтому мы не видим снов. Сны — это разговор с самим собой, со своей… как бы это сказать… с собственной глубиной. У нас этого разговора нет, потому что мы во сне сами становимся глубиной. Это сложно объяснить. Я плохо это объясняю.
— Объясняешь нормально, — сказала Вера. Она впервые сегодня сказала ему «ты», и сама заметила это с опозданием в полминуты. Поправлять уже было поздно. — То есть жемчужина у вас — это как… центр сознания во сне?
— Что-то вроде.
— А ещё?
Долгая пауза.
— Ещё она хранит память, — сказал он. — Не всю — основную память хранит мозг. Но глубокую. Память о предках, о доме, о связях. То, что нельзя выразить словами, но без чего ты не ты. Когда дракон умирает, его жемчужину извлекают, и она хранится в храме его Дома. Считается, что в ней остаётся часть его сущности. Молодые драконы перед важными решениями ходят в храм и сидят рядом с жемчужинами предков. Это называется «слушать камень». Слышишь не ушами, а как-то иначе. Не знаю, как объяснить.
— И ты это делал?
— Делал. Лет двести назад. С тех пор перестал.