— Хорошо.
Она нанесла мазь. Тёплая зелёная паста легла на кожу, и Кай’ри слегка вздрогнул — от запаха, не от боли. Запах у мяты был резкий, мятный, чуть жгучий.
— Лежи. Я приду через двадцать минут.
— Хорошо.
Она вышла. В коридоре стояла Меле — с большим тазом для горячей воды наготове и двумя свежими полотенцами. Глаза у неё были спокойные.
— Сколько ему?
— Двадцать минут.
— Я сейчас вернусь.
Меле ушла. Вера осталась стоять в коридоре. Через закрытую дверь главного зала она услышала шаги Аэдриса — он вышел на веранду. Не ушёл — остался, как и обещал, в доме.
Двадцать минут она использовала на то, чтобы ещё раз вымыть руки. Очень тщательно — два раза горячей водой, два раза вином. Высушила. Привязала к голове чистую льняную ленту, чтобы волосы не падали на руки. Надела чистый передник, который Меле для неё сшила за вчерашний вечер.
И вошла к Кай’ри.
Мальчик лежал на кровати — на спине, со сложенными на животе руками. Меле уже была в комнате — она поставила таз с горячей водой на маленький столик у изголовья. На столике — все инструменты.
— Кай’ри. Сейчас я проверю, обезболено ли. Я уколю тебя кончиком иглы — рядом с местом разреза. Если ты что-то почувствуешь — скажи. Не делай вид. Если не чувствуешь — тоже скажи.
— Хорошо.
Она уколола. Кай’ри не дёрнулся.
— Чувствуешь?
— Не чувствую.
— А вот тут? — Она уколола за сантиметр от первого места.
— Не чувствую.
— А давление? Нажимаю?
— Это чувствую. Но не как боль. Как просто давление.
— Хорошо. Это то, что нужно. Начинаем.
Она взяла нож. У неё руки больше не дрожали — раньше, до операции, могли подрагивать, но в момент работы руки у неё были спокойные. Это было профессиональное.
Она сделала разрез вдоль старого шрама. Очень аккуратно. Три с половиной сантиметра. Кожа разошлась. Появилась тонкая полоска подкожного слоя.
Меле стояла рядом, держа в руках чистую тряпку. Через каждые пятнадцать секунд Вера протягивала руку — Меле подавала тряпку, Вера промокала. Не было много крови — кожа здесь была не очень кровоснабжённая, и Вера попала аккуратно между сосудами.
Она раздвинула края разреза маленьким крючком. И сразу — увидела.
Перламутровая нить лежала прямо в подкожном слое, поперёк направления её разреза. Длиной с фалангу. Тонкая. Блестящая. Действительно — как маленькая иголка из какого-то жемчужного материала. Один конец её был чуть-чуть свёрнут, как будто плавился. Другой — острый, гладкий.
Вера наклонилась ниже. Посмотрела очень внимательно. И поняла: это не металл. Это что-то органическое. Возможно — окаменевший кусок чего-то живого. Возможно — обработанная часть какого-то существа. Это было не современное хирургическое вмешательство — это было что-то очень странное.
«Старик, который тебя перевязывал в семь лет, — подумала Вера. — Он явно знал, что он делает. Это не случайная закладка.»
— Кай’ри.
— Да.
— Вижу. Сейчас вытащу.
— Хорошо.
Она взяла пинцет. Очень осторожно подцепила нить за самый край — тот, что был свёрнут плавкой. Потянула. Нить пошла. Без сопротивления. Окружающая ткань её не держала — она лежала свободно, как будто специально была заложена так, чтобы её можно было вытащить, если найдёшь.
Через две секунды нить была в пинцете. Снаружи. Вера положила её в маленькую глиняную плошку, которую заранее приготовила.
И в этот самый момент — она это услышала через ладонь, которая лежала на груди Кай’ри — у мальчика всё тело дрогнуло.
Не от боли. А как будто внутри него что-то очень долго стояло запертым, и сейчас, с этой секунды, оно начало работать.
— Кай’ри. С тобой всё нормально?
— Да, — сказал он странным голосом. У него на лице было выражение, которого Вера у него никогда не видела. Изумление. И узнавание. — Госпожа.
— Что?
— У меня тянет. Как раньше. Только теперь — не останавливает.
— Не сейчас, Кай’ри. Не сейчас. У тебя открыта рана. Я сейчас её закрою. Через пятнадцать минут ты будешь зашит и обработан. Потом — день отдыха. Потом мы пойдём к воде. Хорошо?
— Хорошо.
Он закрыл глаза. Вера видела, что внутри у него идёт какой-то невероятный процесс — что-то, что он не контролировал, и что-то, что для него было впервые за его лет. Тело его хотело двинуться в превращение прямо сейчас, на этом столе. Он усилием воли удерживал.
Вера работала быстро. Промыла рану отваром серого языка — Меле подала. Заметила, что подкожный слой уже сам начал стягиваться — обычно у людей это длится дольше. Здесь — секунды. Это было не свойство мази. Это было свойство самого мальчика — как будто его тело, наконец освобождённое от блока, торопилось показать, на что оно способно.
Она сделала три стежка. Аккуратные. Тонкие. Кожа сошлась чисто, без натяжения, без зазора. Поверх — мазь из белого корешка. Сверху — чистая льняная повязка, которую Меле тут же закрепила.
— Готово, — сказала Вера. — Тридцать пять минут.
— И всё?
— И всё. Лежи, не вставай. До вечера. Потом — посмотрим. Завтра — попробуешь немного двигаться. Послезавтра — может быть, к воде. Не торопись. Если рана пойдёт нагноением — это плохо, и ты пропустишь возможность. Так что лежи.
— Лежу.
Меле начала убирать стол. Вера сняла передник. Руки у неё сейчас задрожали — после операции, всегда, профессиональная дрожь, никогда не во время. Она их сжала. Пошла к двери.
В коридоре её ждал Аэдрис. Он стоял у стены, со скрещёнными руками. У него на лице было то самое выражение, которое бывает у людей, которые час слушали через закрытую дверь и пытались не вмешиваться.
— Ну?
— Вышло. Чисто. Нить вытащила. Кай’ри лежит. Завтра — на ноги, послезавтра — к воде. У него внутри уже что-то началось. Я почувствовала.
Аэдрис посмотрел на неё долго.
— Вера.
— Что?
— Ты делаешь невозможные вещи.
— Я делаю обычные вещи. Это просто никто здесь до меня не делал.
— Это и значит — невозможные.
— Это значит — у меня в жизни был хороший учитель.
— Я хочу с ним познакомиться.
— Он в моём мире. Никогда не познакомитесь.
— Жаль.
— Очень жаль.
Аэдрис протянул руку. Положил ладонь ей на затылок — под косу, у самой шеи,