Вместе с моим скудным имуществом в новые покои перенесли и платья Элизы, сестры Франсуа.
Принесла их лично Жанна, едва переступая от тяжести огромного узла. В моей комнате она принялась раскладывать и развешивать туалеты в массивный шкаф, который тоже теперь был в моем распоряжении. Я не могла находиться с Деборо в одном помещении и просто вышла из комнаты, чтобы не лицезреть ее рыбье лицо. Слишком тошно было на душе, чтобы еще и платьями напоминать себе о том, что Франсуа приказал отдать мне эти платья. Воспоминания о дегустации вина в погребе, о прогулке по крепостным стенам вызывали почти физическую боль и отчаянный протест, который, однако, ни в чем не выражался.
Я хотела жить полной жизнью, а не проводить ее уныло, каждый Божий день наблюдая «день сурка». Но как это изменить? Уехать без разрешения, как в принципе, я и собиралась накануне? А значит, и без объяснения? О! Объясниться с Франсуа, высказать ему все, залепить хорошую такую пощечину за то, что бросил меня здесь на радость Вобле, это было моей мечтой. И я продолжала сидеть в ожидании, радуя экономку своим растерянным видом.
Кстати о Жанне. С ней я, конечно, держалась с превосходством, выставляя себя хозяйкой положения. Но кого я обманывала? То, что отныне я жила в гостевых покоях, а не в каморке рядом с её комнатой, имело вес. Только Жанна все равно понимала, что в некоторой степени мы с ней в одном положении. Как во время ссоры и говорил виконт. Только она — распорядитель в замке, а я нечто среднее между гостьей и содержанкой. Женщина в некотором роде без будущего, ибо всем обитателям замка, не без участия Деборо, конечно, с той самой ночи было известно, что я переступила черту. В глазах слуг мне не светило ни приличного жениха, ни достойной по местным меркам жизни. И не содержанка, и не невеста. Да, большинство слуг относятся ко мне с теплотой, но это просто потому, что я никоим образом не переходила им дорогу, была добра и противостояла Жанне. Но кто я в глазах общества? Кукла, игрушка для виконта, которая послушно ожидает его возвращения в замок после службы королю, чтобы скрасить короткий отдых?
Такой ли судьбы я хотела? Однозначно, нет. Но жалела ли я о том, что провела ночь с Франсуа? Нет, не жалела. Мне давно не семнадцать, а девичьей невинности — в этом времени предмета удачного торга при устройстве судьбы, я была лишена.
Так на что я могла ещё рассчитывать?
Но как вести себя теперь, я тоже не знала. Мне отчаянно хотелось спрятаться от людских глаз, поплакаться кому-то. Единственный, кто мог бы меня хотя бы выслушать, была Этель. И именно к ней я хотела бы отправиться, если бы не желание плюнуть в лицо виконту д'Эстре. Мне так отчаянно хотелось посмотреть ему в глаза и высказать все обиды, что целую неделю после отъезда Франсуа я не могла ни на что решиться.
А потом начался мой личный ад.
Глава 58. Арсеникум
Все происходило постепенно. Сначала пропал аппетит. Я не придала этому значения и списала отсутствие интереса ко всему происходящему на апатию, на дурацкую погоду за окном, тяжёлые тучи, затянувшийся небосвод и зарядившие дожди.
В комнате было почти все время темно, солнце совсем покинуло этот край, и бесконечная вода с неба делала невозможным даже мой теоретический отъезд.
От плохого настроения и вечного сумрака я много спала. Спать хотелось постоянно. Я перестала спускаться вниз, чтобы испечь хлеб и поболтать с Зое, так как никого не хотелось видеть. Мари, которая отныне чопорно исполняла роль личной горничной и помогала облачаться в корсеты и пышные юбки сестры Франсуа по утрам, только разводила руками. И главное, головой я понимала, что творится что-то ненормальное, но тело будто жило своей жизнью. Я подумала было даже, что случайно «залетела». Но дело было явно не в этом.
Мне было плохо — не хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать, ни одеваться, ни выходить куда-либо. Я просто лежала на перине и смотрела на деревянный кессон потолка, рассматривая его, периодически впадая в сон.
Так прошло еще несколько дней.
Мне казалось, что дело во Франсуа. Вот приедет он, я выскажу все свои обиды, что бесконечной жвачкой крутятся в мозгу, и меня отпустит.
Но меня не отпустило. Наоборот, стало лишь хуже, меня вдруг начало тошнить. А еще появился странный привкус во рту, будто я только что наелась чеснока. Сознание плыло, я совсем потеряла связь с реальностью и с трудом могла бы вычислить, сколько прошло времени с тех пор, как я слегла.
В конце концов, кое-как набравшись сил, я поднялась с постели. С трудом отыскала на столике для умывания крошечные зеркальце, убранное в деревянную рамку с ручкой. Добрела до окна, приложив неимоверные усилия. Ноги не слушались, мутило, будто я вчера перебрала вина или чего покрепче. У окошка было чуть светлее, и я смогла взглянуть в зеркало.
Боже! В отражении на меня смотрела не Катерина, а её бледная тень с потрескавшимися губами, обескровленным бледным лицом и странными волдырями на губах. Это точно были не прыщики, а именно поражение слизистой. Я даже испугалась, что подцепила что-то венерическое, ведь, на сто процентов Франсуа мне гарантий не давал. Стало смешно — получить шанс прожить жизнь в другом времени и сдохнуть здесь от какого-нибудь триппера. Нет, конечно, я надеялась на порядочность виконта, но что тогда со мной было?
К середине восьмого, как гораздо позже выяснила я, тошнота стала усиливаться с каждым часом. Остаток дня я провела в обнимку с ночным горшком.
Вечером ко мне с тревогой заглянул Паскаль. Я не хотела, чтобы мальчишка видел меня такой, но я даже не могла его прогнать. Какой там, несколько последних дней я даже не умывалась и не меняла одежду. Лишь лежала в постели, обессиленная очередным приступом рвоты, и смотрела в одну точку. За окном почти село солнце, там в кои-то веки прекратился дождь и небо теперь окрасилось холодным багрянцем.
— Что же с вами, госпожа Катрин? — жалостливо спросил мальчишка, усаживаясь на край постели. — Совсем вы расхворались. Так похудели, а кожа бледная, светится, точно фарфоровая чашка у тётушки в буфете.
Я едва заметно улыбнулась. Вышла больше гримаса, чем лёгкая улыбка, но сил на другое не осталось.
— Вы совсем не едите. — сокрушается Паскаль. — Вам нужно выпить бульон. Он имеет живительные свойства и способен поднять на ноги даже мертвого.
Шутка прозвучала двусмысленно, но, кажется, парнишка не понял, что высказался неосторожно.
— Не хочу. — прошептала я едва слышно.
Лучше бы он ушёл, чтобы я могла передохнуть до следующего спазма. А в том, что он случится, я отчего-то не сомневалась. Слишком тошно мне было.
Паскаль посидел ещё немного и наконец ушёл. Вместо него ко мне заглянула Мари. Она обеспокоенно рассмотрела меня, а потом опасливо сказала:
— Что-то ты совсем занемогла, Катрин. Не холера ли у тебя часом?
Я не знала, холера это или нет, но лучше и не становилось. Пила только воду, которую добрая Зое предварительно кипятила, однако было все хуже. К слабости и рвоте добавился металлический привкус во рту. Временами сердце заходилось в бешенной скачке, как бывает, когда пробежал марш-бросок, и трепыхалось за грудиной так, что казалось, сейчас сломаются ребра и оно, мое несчастное, израненное сердце выпрыгнет наружу. Я не на шутку испугалась, но как лечиться, не знала. Опасаясь холеры, ко мне перестали заходить все другие обитатели замка, кроме бесконечно преданного Паскаля. Он смотрел на меня с такой тоской, что становилось ещё страшнее.
— Совсем плохо выгляжу? — пыталась улыбнуться я, но даже это малейшее усилие далось с трудом, а на лбу тотчас же выступила испарина.
— Нет, что вы, госпожа. — врал мальчишка, отводя глаза.
— Ладно, иди, дорогой, не дай Господь, подцепить от меня какую-нибудь гадость. — отправляла я юношу прочь, чтобы не видеть страха и жалости в его глазах.
Я все ждала, что неведомая болезнь отступит. Ведь не бывает же бесконечно плохо. А еще я надеялась, что вот-вот вернется виконт, увидит, что со мной происходит, и вызовет врача. Но Франсуа все не было, а мне не становилось легче.