И одновременно с тем над самой головой вдруг послышалось рассерженное гудение шмелей… Но я уже знаю, что так шелестят падающие сверху стрелы.
— Алга-а-а-а-а!!!
— А-А-А-А-А!!!
Тысячей глоток отозвался татарский боевой клич — и земля вновь дрогнула… Уже под десятками тысяч ног бросившихся вперед басурман!
Сердце мое опять ударило с перебоем — но я лишь крепче стиснул древко трофейного бердыша. Секунду назад я буквально всем своим нутром ощущал, как мушкетная пуля прошивает доски тура и вонзается в мою плоть… И одновременно с тем ждал, что жужжащие над головой срезни полоснут по лицу или шее!
Но стрелы вонзаются или в крепкий деревянный щит, или в землю за нашими спинами — кстати, теперь понятно, почему всадники откатились подальше от стены! А пули ответного залпа янычар ударили в стороне… Быть может, что против нас турецких «мушкетеров» целиком выкосила картечь помора.
Так что самые сильные свои страхи я успешно пережил… А человек — человек, это ведь уже не пуля или стрела.
Его можно и топором по шее!
— Прикладывайся! Полку крой…
Рано я про топор вспомнил… Стрельцы ведь еще не сказали своего слова! И вот теперь по команде Гольтяева десятки пищальные стволов легли в узкие бойницы туров — направленные в сторону врага. Осталось только дождаться, когда дым пушек хоть немного рассеется… Впрочем, сквозь темную пелену пороховой гари мне уже почудилось смутное движение.
И ведь не мне одному…
— Пали-и-и!!!
Ох, как рьяно и задорно грохнул стрелецкий залп — молодец Гольтяев, настоящий голова! Подпустил поближе — и встретил ливнем свинца! Вот теперь басурмане точно побегут…
— Алла-а-а-а-а!
Да как так-то⁈ По всем подсчетам поганые уже должны были повернуть от стены — и дать нам благополучно перезарядиться!
Уже в последний миг я перехватил древко топора правой рукой — примерно посередине его… Черный дым вновь заполонил все пространство перед стеной — но сквозь него уже явственно слышатся не только крики, но и шаги бегущих, и их тяжелое, надсадное дыхание. Так что пальцы на древке вновь начали подрагивать… А ведь как жаль! Как мне жаль, что «улитку» с ее поочередными залпами мы на сей раз не построили. Но пищальников итак мало осталось, и нас растянули уже тонкой линией по всей стене. Впрочем, будто в ответ на мои мысли сзади послышался вдруг чей-то отрывистый — и крепко приободривший меня крик:
— Через стену, навесом — бей!!!
А про детей боярских я то уже и забыл! Но между тем, десятки стрел мигом взлетели в воздух — а на наш с Сергием воз поднялся крепкий, плечистый сын боярский:
— Подвинетесь, стрельцы? Меня Алексеем кличут — третьим к вам встану?
— Да становись, коль не шутишь…
Сотник ответил отрывисто — закусив губу и рванув саблю из ножен. Что издала при этом хищный, змеиный свист! А я вдруг заметил сквозь темную пелену какое-то резкое, быстрое движение… И клубы дыма неожиданно разрезала стрела, вонзившаяся в доски совсем рядом с бойницей!
Я невольно отпрянул назад — и одновременно с тем телега пошатнулась от резкого, сильного удара…
Не рассчитав дистанцию из-за черного облака сгоревшего пороха, первый татарин буквально врезался в наш тур! И упал от собственного толчка, не иначе как головой впечатавшись в массивный дубовый щит… Зато второй вцепился ладонями в самый верх его, пытаясь то ли приподняться над туром, то ли раскачать воз. И прежде, чем осознать, что я делаю, я коротко и резко рубанул по кисти ворога трофейной секирой…
Пальцы крымчака полетели в сторону — а за досками послышался отчаянный, резко ударивший по ушам крик басурманина:
— А-аа-а-а!!!
— В сабельки, стрельцы! Бей поганых!!!
Приказный голова Сергий Гольтяев крутился волчком, раздавая щедрые удары саблей. Десятки, сотни татарских рук вцепились в туры, пытаясь кто расшатать их и опрокинуть, а кто и просто перелезть! Наиболее догадливых подсаживали товарищи — но тут крепко выручала янычарская секира… Неизменно опускающаяся на головы татар! Прикрыты ли они были мисюркой, или нет — но резкий, быстро наработанный новиком рубящий удар сверху неизменно встречал врага.
А если Микитка не успевал, в ход шли сабли стрельца или сына боярского.
Про перезарядку пищалей думать уже не приходилось — живая волна татар, захлестнув туры, не обращала внимания на гибель или ранения отдельных нукеров. Павшего или покалеченного мгновенно сменял новый басурманин — ибо татары пришли в какое-то яростное исступление, близкое к безумию. Это была даже не храбрость или отвага, нет — это была совершенно звериная жажда убивать, несмотря ни на что! Как у волков, попавших в загон к скоту — где хищник отнимает жизнь не для пропитания, а потому как срабатывает звериный инстинкт, пробужденный паникой мечущихся жертв…
Впрочем, поганые прут вперед не из-за паники защитников гуляй-города — а потому, что не видят опасности из-за спин впереди идущих… И верят, крепко верят, что их число рано или поздно возьмет верх! Орущие рожи поганых вплотную подступили к возам, остервенело и бессмысленно пытаясь рубить туры саблями — и голова вдруг со страхом поймал себя на мысли, что уже очень скоро гора тел у туров окажется выше самих щитов… И тогда басурмане просто перемахнут ее — словно по насыпному земляному валу!
Но пока еще этого не случилось — а опасаться приходиться узких бойниц. Собственных бойниц, сквозь которые крымчаки норовят теперь пустить стрелу — или уколоть копьем! Вот и сейчас, словно предчувствуя новую атаку, Сергий шарахнулся в сторону от бойницы — и вовремя: в узкой щели ее уже показался копейный наконечник… Что тотчас, легко скользнул вперед — со скоростью атакующей змеи! Впрочем, широкое острие лишь вскользь задело руку стрельца. И, как только враг рванул копье назад, Гольтяев успел прихватить древко под самым наконечником:
— Микита, руби!
Микитка не подвел; перехватив рукоять бердыша поближе к бойку, он уже заученно рубанул сверху, вдоль щита — и с резким деревянным хрустом перехватил вражеское копье… Сергий благодарно кивнул товарищу — но, поймав отрешенный взгляд совершенно пустых глаз новика, внутренне содрогнулся. Молодой стрелец, мертвенно бледный и забрызганный вражеской кровью, был на грани — часть его сознания, отвечающего за чувства, словно отключилась. Остался лишь инстинкт выживания — требующий бить или бежать, и заставляющий Микиту вновь и вновь поднимать топор…
— На-а-а!!!
Скрутив корпус, Сергий широко рубанул с левого плеча — с протягом от себя. Голова показавшегося над туром татарина полетела наземь…
— Круши гадин!!!
Яростный рев помора, сражающегося на стене справа, совпал с его собственным ударом. Звонкая секира архангельской ковки (щелкни по лезвию пальцем — отзовется!) встретила татарина, перелезающего через щит… И удар Даниила был страшен! Боек развалил плечо здоровяка-басурманина — остановившись уже в грудине.
Но помор тотчас вырвал боек из страшной раны уже мертвого татарина…
А слева вдруг послышался сдавленный то ли вскрик, то ли стон. Гольтяев успел увидеть стрелу, торчащую из груди новика — и оседающего по внутренней стенке Микитку, едва слышно прошептавшего какую-то тарабарщину:
— Мавр сделал свое дело. Мавр может уходить…
— Держись, братец, держись! Уже скоро!
Что «скоро», впрочем, Гольтяев и сам не знал… Слева отчаянно лязгнула сталь, и тотчас послышался яростный вопль татарина — коему ответил сдавленный рык Лешки:
— А-а-а-а-а!!!
Степняк, уперевшись ногами в кучу тел под туром, сумел уже явственно приподняться над щитом — и встретить удар русича на лезвие собственного клинка. Свободной же рукой он перехватил вооруженную кисть сына боярского, пытаясь сдернуть блок вниз — и тогда уже зарубить ратника! Но прежде, чем это бы случилось, коротко свистнула стрела — и татарин, из глазницы которого вдруг выросло оперенное древко, беззвучно завалился назад…
— Ермак Тимофеевич*, сюда! Здесь прорываются!