Мы ехали весь день и часть ночи. Машина шла не «бойче», а так же медленно, как по грунтовке.
– Валера, может, остановимся? Отдохнешь, – то и дело предлагала мать, перекрикивая предсмертные хрипы мотора.
Отец кивал, но не останавливался. Было страшно, но все понимали, что если мы остановимся, то потом не заведемся вовсе.
В ночи миновали стелу на въезде в Гордеев.
Как только мы оказались в городе, «Нива» начала тарахтеть и заглохла на первом же перекрестке.
– Ладно, айда пешком. Утром вернусь за барахлом, – решил отец, подергав ключ зажигания и рычаги.
Мы забрали документы и кое-что из вещей и потащились на другой конец города пешком.
Утром я проснулась от бормотания телевизора совершенно здоровая и счастливая, как раньше. Оделась и вышла из своей комнаты в зал. Родители сидели на неубранном диване и смотрели телевизор.
– Разбудили? – спросил отец, увидев меня.
Я помотала головой и села рядом с ними. Отец прибавил громкость.
– Путина в этом году необычайно обильная, – говорила дикторша, – рыбу и икру продают практически за бесценок. Однако пожары уничтожили бо́льшую площадь леса, и перспективы шишкарей и многочисленных сборщиков папоротника, которые таким образом пополняли семейный бюджет, не кажутся радужными.
Кадры показывали перемазанных сажей людей, добровольцев на пожаре, шишкарей, грузивших в машины мешки с необработанными шишками.
– Трудно придется, – сказал отец.
– За машиной пойдешь? – спросила мать.
– Попробую, – ответил он, не отрываясь от телевизора.
Я собралась с ним.
Мы дошли до машины, но вспомнили, что не взяли, в чем нести рыбу.
– Тьфу ты! – в сердцах сплюнул отец.
Он попробовал завести машину, но она не подавала признаков жизни. Более того, за ночь нашу «Ниву» вынесло прямо на середину перекрестка, потому что отец забыл поставить ее на ручник, и нам раздраженно сигналили проезжавшие мимо.
Мы отдали несколько контейнеров с рыбой в соседние дома – просто постучали и вручили. Потом поймали «тойоту», которая согласилась дотянуть нас до гаража. Контейнеры с икрой достались водителю.
Глава 17
Днем после поисков Тихона и Мирона позвонил Круглов. Он просил сходить с ним к батюшке в церковь. Батюшка отказывался отпевать Веру, потому что официально она самоубийца.
– И что? – не поняла я.
– Ну как что. Отпеть же надо.
– Слушай, Круглов…
– Катька и Ленка не могут, а ты скажешь, что лучшая подруга, подмигнешь там…
Он скоро прикатил на своей раздолбанной «японке» без логотипа.
– Место на кладбище без проблем дали, там, типа, гражданское право и все дела, а с попом засада, – рассказывал Круглов по дороге. Он был немного пьян, или так казалось из-за его блуждающих глаз.
– А без отпевания никак? Сейчас две тысячи восемнадцатый.
– Ну, мать очень просит. Она вообще, знаешь, что отмочила? Говорит, отдайте мне Верочку, чтобы омыть тело. Тело! Да я сказал, чтобы клали сразу в гроб и заколачивали. Там… там… кости одни остались. Но она вцепилась в меня, говорит, привезите ее хоть на ночь домой. – Круглов замолчал.
От чудовищных подробностей у меня зашевелились волосы на голове.
– И что, привезли?
– Да, сегодня утром. Завтра уже хоронить.
Я отвернулась к окну, чтобы успокоиться. Тем временем мы подкатили к церквушке на окраине города. Круглов притормозил у деревянного забора. Через калитку мы вошли во двор. Перед белой церковью с синими куполами выкопали пруд, и она отражалась в воде, как в зеркале. Справа от храма стоял домик батюшки. Сам он рубил дрова у сарая. Мы пошли к нему, и священник, заметив нас, с размаху воткнул топор в колоду, обтер руки. Но потом узнал Круглова и грузно зашагал нам навстречу, хмурясь и развязывая на ходу передник.
– Зачем опять притащился? – закричал он издалека.
Я оторопела от такого приветствия. Впрочем, все тут же прояснилось.
– Я тебе сколько раз сказал «нет»? Хватит ездить!
– Отец Михаил, завтра…
– Ну чего ты пристал? Не могу я самоубийцу отпевать, не-мо-гу! – С каждым слогом батюшка хлопал себя по груди.
Он снял передник через голову и отшвырнул его на поленницу. Передник не долетел, упал в метре от нее.
– Вот подружка ее, вместе с детства были, в один день родились, – врал Круглов, взяв меня под локоть.
Я вырвалась, с трудом удержавшись, чтоб не двинуть ему.
– Я тебе еще раз говорю…
– Ну отец Михаил…
Покрасневший от злости батюшка вошел в церковь, Круглов – за ним. Я разозлилась на Витьку так, что заскрипела зубами. Вдобавок болели натертые за ночь ноги, поэтому я не могла развернуться и уйти: пешком до дома не добралась бы.
Из дома вышла женщина в длинной юбке и с уложенной в пучок на затылке косой. Увидев меня, она остановилась и приветливо улыбнулась. Из церковки до нас донеслась перебранка: Круглов настаивал, отец Михаил упирался.
– Вы по поводу Храмцовой? – спросила матушка.
– Да, – ответила я. – Отпеть хотим.
Матушка перекрестилась:
– Может, и согласится. Нехорошо девочку-то так…
Она предложила мне войти в дом, но я отказалась и попросила воды. Она вынесла остывший чай в граненом стакане. На дне плавало несколько чаинок. Я присела на чурбан и слушала, как пререкаются внутри.
Так. О чем рассказывали ребята? Ах да, темный угол в детском саду.
Главная героиня (тридцать пять; хорошо зарабатывает; одинокая) часто наблюдает в окно за площадкой детского сада. Зима, темнеет рано. По периметру ограды светят фонари. И вот однажды героиня замечает, что один из фонарей, в самом дальнем углу, не работает. Его не заменяют. И героиня понимает, что время от времени в темный угол забегают дети и она ни разу не видела, чтобы они оттуда возвращались. И детей на площадке с каждым днем становится все меньше.
Чтобы убедиться, что ей не показалось, она ставит камеру и убеждается, что один ребенок зашел в темный угол и не вернулся. Она идет в сад, но там на нее реагируют как на сумасшедшую. Звонит в полицию, там советуют смотреть поменьше ужастиков.
Отчаявшись, она следующим же вечером, дождавшись закрытия сада, перелезает через забор и входит в темный угол. Там героиню ждет нечто – ее персональный страх.
Пометка: возможно, персональное чудовище – это ее воспиталка в саду. С тарелкой манной каши с комками. В моем поколении много травмированных детсадом.
Какая пошлость, черт возьми, черт возьми, черт возьми…
Перебранка становилась все тише. Вскоре из церкви вышел довольный Круглов:
– Придет завтра. Пошли скорей, пока не передумал.
– Как ты его уговорил?
– Да нормальный дядька. Объяснил ему, что, может, и не самоубийца. И еще…
– Что?
– В церкви