– Иди сядь, – сказал он Вере.
Он стиснул зубы, покраснел.
Она плакала и никак не успокаивалась. Лёня пытался ее усадить, но у него не получалось: Вера стояла как вкопанная и плакала, плакала, а он суетился вокруг, то требуя рассказать, кто это сделал, то пытаясь утешить и прижать к себе, но Вера вырывалась. Она утихла, судорожно всхлипнув в последний раз, и огляделась, будто только сейчас понимая, где находится. Держась за стену, дошла до стула и упала на него.
– Ты его знаешь? – спросил Лёня.
– Нет.
– Где?
Она застыла, сжимая и разжимая руки. Взгляд ее метался – от Лёни к рукам, от рук к двери и снова к Лёне.
– Она не знала, кто это, – сказал нынешний Лёня, вытаскивая меня из картинок прошлого.
Я отпустила его, села на крутящееся кресло. Он не удивился: должно быть, я увидела все за секунду-две. Раньше таких полных картинок не было.
– Ты сделал что-нибудь? – прошептала я.
– Нет.
– Но ты пытался, скажи? Пытался?
Он с отчаянием взглянул на меня, и я снова провалилась в замедленное видение с приглушенными цветами и запахами.
Лёня стоял перед Верой на коленях и тряс ее, схватив за запястья.
– Где это было? Я отправлю туда ребят.
– В школе. Я… мы репетировали. Поздравление для дискотеки. В столовой. В актовый нас не пустили. Все разошлись, я должна была закрыть и… и… – Она чуть было снова не расплакалась.
Я смотрела на нее через голову Лёни: опухшее от слез лицо, бледное, взгляд рассеянно блуждает, не останавливаясь ни на чем.
– В столовой?
– Нет. Я все закрыла. Отдала ключи сторожу. Пошла домой.
– Это был сторож?
– Нет, сторож старый. Я пошла домой через калитку, которая сзади школы, и там… там… – Она снова разрыдалась – и плакала долго.
Лёня выбежал из кабинета и скоро вернулся, держа в руках граненый стакан с водой. В кабинете запахло валерьянкой. Вера взяла стакан, выпила все до дна, вытерла рот рукавом.
– Послушай, Вера, – сказал Лёня.
Она подняла глаза.
– Сейчас я вызову врачей, они осмотрят тебя. Потом мы вместе напишем заявление. – Он наклонился к ней. – Я тебе помогу. Понимаешь?
Она молча смотрела на руки.
– Медики возьмут анализы.
– Меня будут осматривать?
– Да, это нужно, чтобы…
– И все узнают?
– Нет. Вряд ли. Только если кто-то проболтается.
– У нас все сразу узнают, – слабо, но уверенно сказала Вера, и я поняла, что тогда, в ту самую секунду она приняла решение, которое потом привело ее на крышу малосемейки.
– Она боялась, что люди узнают. А у меня не хватило ума придумать что-нибудь другое, – сказал Лёня в реальности.
– Что было потом? – устало спросила я.
У двери стояла призрачная Вера. Красивая, с красными волосами. В руках она держала сердце, еще теплое. Оно билось, и капли крови падали на пол. Я залилась слезами, понимая, что призрак держит в руках мое сердце. Вера улыбнулась и сжала его. Кровь закапала сильнее, тонкой струйкой полилась на пол. А мое настоящее сердце остановилось, и слезы ручьем потекли по лицу.
– Она ушла.
– Ты ее отпустил?
Он пожал плечами:
– Не силой же держать.
– Ты мог уговорить ее.
– Если бы я знал, что все так выйдет!
Я хотела, чтобы Лёня заплакал, признал, что он виноват, проклял самого себя, но ничего не случилось. Он сидел и смотрел в окно. Солнце уже зашло, и от красного заката осталась только полоска света.
– Ты потом встречал ее?
– Один раз. Меня вызвали на драку. Какая-то компания, все бухие в говно. И она там с ними… Она была уже как… с этими жуткими красными волосами, худая и бледная. Притворилась, что не знает меня, даже не смотрела в мою сторону. Кого-то мы забрали в отделение, а ее я отвез домой, довел до квартиры. Знаешь, я все время об этом думаю. И до того, как ее нашли, она постоянно мне снилась. То как раньше, то вот такая, с красными волосами. Смотрела на меня. Близко не подходила, поодаль стояла и смотрела этим своим взглядом… исподлобья. И я всегда понимал, даже во сне, что она чего-то от меня хочет. Чтобы я сказал.
– Ты и должен был сказать. Тогда.
– Мне было девятнадцать. Откуда мозги-то. – Он потер лицо рукой, спросил: – А ты? Лучшая подружка. Ничего не знала? Не заметила?
Я вытерла глаза. Слезы и замедленное кино отняли последние силы.
– Ты тоже думаешь, что она прыгнула сама?
– Говорила с теткой-детективом?
Я кивнула.
– Я видел фотографии. Не успел посмотреть на нее в морге – был на пожарах.
– И что?
– В протоколах в таких случаях пишут «следов насильственной смерти не обнаружено».
– Это точно?
Леня покачал головой.
– А сейчас можно узнать, кто это был? Тогда, зимой, и потом, на крыше?
– Теперь-то уже кому это нужно?
– Мне, – ответила я, встала и повторила: – Мне нужно. Мне.
Лёня ничего не ответил, а за окном в черноте неба взорвались яркие цветы праздничного фейерверка.
Глава 24
В палатке было слышно, как отец рассказывает очередной анекдот:
– Высылает, значит, Василь Иваныч чукчам водку и красную икру. Они ему потом пишут: «Здравствуй, дорогой Василь Иваныч! Водку мы твою выпили, а морошку, значит, выбросили. Рыбой воняет, однако!»
Отец загоготал так, что замолчали утренние птицы. Игорь Петрович тоже смеялся, хотя я в анекдоте ничего смешного не видела. Может, потому, что слышала его с детства.
Они встали с рассветом, но в тайге было темно. На озеро опустился влажный туман, осел росой на траве и палатке. Я еще не выходила наружу, но знала, что все именно так, любым летним утром было так. Туман превращался в морось или росу. Я лежала в спальнике, из которого даже после стирки не выветрился запах костра и хвои, и прислушивалась, как отец и Игорь Петрович разводят огонь и ставят закопченный чайник.
Они явно симпатизировали друг другу. А я непрестанно, даже во сне, испытывала стыд за отца, за его золотые зубы, татуировки, повадки зэка. И за себя тоже, но за себя – гораздо меньше. Я не хотела вставать, лежала и слушала, как шутит отец, как поет прямо над палаткой тонкий птичий голосок и как капли шлепаются на брезент, собираются в небольшую лужицу в провале и оттуда скатываются на землю.
Игорь Петрович громко смеялся над байкой отца о метровом лососе, якобы пойманном в восемьдесят восьмом году. Отец рассказывал, как затащил лосося в лодку и пытался укокошить, но лосось сломал ему руку. Показывал Игорю Петровичу сгиб локтя и шрам, который оставила гигантская рыбина. Я знала, что в восемьдесят