Я не полезла за ним, а обошла заросли, чтобы не пораниться. Чутьем понимала: там, внизу длинного покатого склона, делает очередной поворот сонная речушка, от дождя превратившаяся в смертоносную силу. Отцу хватит сил спуститься к берегу, но не хватит смелости переплыть, потому что в воде его ждет верная гибель. И пока он будет, задыхаясь от бега, решать, по какой стороне сопки лучше подняться, по правой или по левой, я спущусь и найду его.
Отец стоял на берегу спиной ко мне и обернулся, когда я вышла из зарослей. Мне было хорошо и легко, а на его лице я увидела животный страх. Глаза метались от меня к лесу, от леса к речке. И я впервые в жизни увидела отца словно со стороны. Какой он, если не чувствовать ни благодарности, ни дочерней любви. Бегающие глаза, высушенное морщинистое лицо, наколки на руках. Отец понял, что сбежать не сможет, и ощерился на меня как на угрозу, чужого человека.
Его загнанная ярость окончательно уничтожила остатки любви. Я вскинула ружье к правому плечу. Прицелилась. Отец попятился, споткнулся о корень и упал на спину. Торопливо встал, помогая себе руками. Я наблюдала за ним бесстрастно, как за зверем в прицеле ружья. Когда он поднялся, на том берегу из леса вышел Азмун. Я видела его так же отчетливо, как отца. Азмун кивнул мне. От его одобрения слезы покатились сами собой, я смахивала их, но они набегали и набегали и в прицел ничего было не разглядеть – весь мир размыло. Отец шагнул ко мне, но я направила ружье на него, пытаясь поймать размытую фигуру, и нажала на курок.
Ружье громыхнуло и дернулось в руках, сильно ударив в правое плечо. Отдачей меня отбросило назад. Я лежала на земле, корчась от боли, а вокруг с невероятным грохотом падали и раскалывались небесные камни. Грохот и боль оглушили, и я, заткнув уши, свернулась клубком на земле, а камни падали и падали. Но звук постепенно становился тише и дальше. Открыв глаза, я судорожно вдохнула и сказала себе, что это всего лишь эхо. Эхо.
Когда боль и ужас немного притупились, я взбежала на крутой берег. Отец был жив, ранен в плечо, из раны текла кровь. Он, оскалив зубы, карабкался наверх, цеплялся за торчавший из воды древесный ствол. Но ствол был без веток, гладкий, и в конце концов отец скатился в воду. Поток оказался сильнее, оторвал его от дерева и быстро понес дальше по течению. Выплыть отец даже не пытался. Течение несло его, а он держал голову над водой – и смотрел, смотрел на меня, не отрываясь, пока не скрылся за поворотом.
Я глядела на изгиб реки и мутную воду с водоворотами, безразлично думая, удастся ли отцу выплыть и не выбросить ли ружье в реку. Потом вспомнила о Рафе, о том, что надо дождаться вертолета хотя бы ради него, и оставила ружье у себя. Я не готова повесить на свою совесть его смерть.
Вокруг ничего не изменилось. Все так же быстро и бурно текла река. Так же шел мелкий, но настойчивый дождь. Так же капала вода с деревьев, попадала за шиворот, стекала по лицу. Я прощупала саму себя, но не поняла, изменилось ли во мне что-то. В голове вертелась мысль: «Ты все сделала правильно».
Я закинула ружье на плечо и хотела вернуться к Рафе, ориентируясь по примятой траве, жирным следам на грязи и сломанным веткам, но вдруг силы оставили меня. Я упала на землю, свернулась клубком и замерла в грязи, под дождем, тяжело дыша. Меня стала бить сильная дрожь, с которой было никак не совладать. Я дрожала, и вместе со мной дрожали земля, деревья и все вокруг. Дрожащий мир словно готовился исчезнуть и забрать меня с собой.
– Дайте руку, я помогу вам встать, – раздался голос над головой.
Я повернулась.
Мне протягивала руку, улыбаясь, одна из девочек. Я схватилась за нее и перестала дрожать. Девочка помогла мне подняться. Она оказалась старше двух других – на школьной форме, выглядывавшей из-под расстегнутой шубы, блестел комсомольский значок. Мертвый сосед сверху был высоким и красивым молодым мужчиной, вполне здоровым и живым. Он держал за руки двух младших пионерок. Чудовище из темного угла в детсаду оказалось миловидной и тоже молодой нянечкой в белом халате и косынке. Она стояла рядом с толстой, добродушной кондукторшей.
Они помогли мне взойти на сопку, обогнуть опасные места, не поцарапаться и не упасть. Они поддерживали меня, когда я поскальзывалась, отводили ветки от моего лица. Постепенно мои герои стали отставать. Когда впереди показался лежащий на земле Рафа, я оглянулась, но их уже не было.
Рафа слабо шевелил пальцами, полуоткрытые глаза медленно блуждали. Я присела, взяла его за руку, о чем-то спросила, он невпопад зашептал в ответ. Темнело. Значит, сегодня точно не стоит надеяться на спасение.
Перенести Рафу у меня не хватило бы сил, поэтому я вернулась в лагерь, взяла палатку, спальник, спички. В кружке, которую Рафа подставил под листья, через верх переливалась вода. Я выпила ее всю. Старым путем, чтобы не сбиться, вышла на дорогу, повернула вправо и нырнула в тайгу там, где днем услышала голос отца.
Я поставила палатку рядом с Рафой, перетащила его внутрь. Делать этого было нельзя, но я боялась, что иначе он схватит воспаление легких. Только к ночи разожгла костер. Спички вспыхивали и гасли в моих дрожащих руках. Влажность достигла какого-то невероятного пика, и обсушиться полностью никак не удавалось. Мокрая одежда прилипла к телу, и меня без перерыва била противная мелкая дрожь. Влага забивалась в нос, липла к лицу. Всю ночь я сидела перед костром, иногда отходила за дровами, но в палатку не заглядывала – боялась, что Рафа умер и я не смогу сидеть в темноте рядом с мертвецом. Темнота была живая, пахучая. Я вздрагивала от скрипов и шорохов, от звуков, похожих на чавканье грязи под ногами, и ждала, когда вернется отец. Или Вера. Или они вместе выйдут из темноты, сядут у костра и протянут к нему руки.
Пришел серый рассвет. Я отважилась заглянуть в палатку к Рафе. Он был жив, держался. Я смочила его пересохшие губы водой, и он, казалось, чуть улыбнулся. С рассветом лес оживился. Запели птицы, засвистели бурундуки. Куковала далекая кукушка. Я спросила, сколько мне жить, и она тут же замолчала. Дождь закончился, ветер тоже, верхушки деревьев не двигались. Я бросилась наверх, к дороге, поскальзываясь и перескакивая через поваленные стволы. Я стояла на дороге и смотрела в хмурое небо до тех пор, пока не раздался рокот