40
Для полной ясности надо заметить, что в центре внимания польского историка находился не вопрос русско-польских отношений, а известная проблема переориентации политики Ме́шка I от союза с Прагой на более тесное сближение с Германией и конфликт с Чехией. Этот поворот в науке принято относить ко времени ок. 985 г., тогда как К. Бучек удревнял его до 977/8 г., летописная же дата похода Владимира «к ляхом» служила ему одним из аргументов. Поэтому-то он и отрицал (на наш взгляд, совершенно неосновательно, как о том еще придется говорить) возможность войны между Ме́шком и Оттоном II в 979 г. Именно последний тезис и нашел себе, как мы увидим, сторонников, но, что характерно, даже они не решились отодвинуть захват Кракова Польшей на время ранее 984/5 г. (т. е. традиционной датировки польско-чешского разрыва), хотя и ссылались при этом по недоразумению на К. Бучка (Ludat, 1971, s. 119-120, Anm. 160).
41
Обращаем внимание на неоднозначность пунктуации. В Лаврентьевском списке во фрагменте «... прозвашася поляне ляхове друзии лутичи ...» точки стоят по обеим сторонам слова «ляхове», в Ипатьевском — только после него. В литературе принят третий вариант: «... поляне, ляхове друзии лутичи ...» (Шахматов, 1916, с. 6; ПВЛ, 1978, с. 24-25; ПВЛ, 1996, с. 5; ПВЛ, 1997, с. 64; и др.). При таком прочтении мысль летописца, что польские поляне стали называться ляхами по имени привисленского племени ляхов, заметно «смазывается» — недаром в русском переводе текст приобретает в результате совсем иной смысл: «... а от тех ляхов пошли поляки ...» (ПВЛ, 1996, с. 144; ПВЛ, 1997, с. 65). Пунктуация Ипатьевского списка представляется нам значительно лучше отражающей суть дела.
42
Здесь читатель вправе спросить, где же помещает лендзян сам автор настоящей работы? Думаем, что при решении проблемы надо исходить из существующих как положительных, так и отрицательных результатов. Все попытки локализовать лендзян на той или иной относительно малой племенной территории оказываются уязвимы. Лендзян в узком смысле слова нельзя отождествить ни с бужанами-волынянами, ни с вислянами (вислян-Vuislane «Баварский географ» упоминает наряду с лендзянами). Вместе с тем слишком локальное племенное название не могло стать прототипом для общего имени поляков и в древнерусском, и в венгерском (венг. lengyel) языках одновременно; следует учитывать и лит. lenkas, которое трудно рассматривать как заимствование из восточнославянского. Все эти соображения ведут к представлению, что этноним «лендзяне» покрывал целую совокупность племен на юге, юго-востоке и, видимо, востоке современной Польши (здесь наша точка зрения близка мнению Ст. Кучиньского: Kuczyński, 1965, s. 73). Установить же, где именно селились собственно лендзяне, чье имя распространилось на столь обширный ареал, на основании имеющихся данных вряд ли возможно.
43
Это — первое в латиноязычной литературе упоминание названия столицы Руси; следующее по времени — полувеком позже (Chive Адама Бременского: Adam II, 22, р. 70). Уже по этой причине (а также потому, что именно форма топонима у Титмара стала одним из краеугольных камней экзотических этимологий) оно заслуживает специального обсуждения (ср.: Назаренко, 1987б, с. 220-222; он же, 1993б, с. 177-178, коммент. 71). Топоним «Киев» встречается в «Хронике» Титмара дважды, оба раза в составе финальных «русских» глав (VII, 74; VIII, 32), основанных на информации участника киевского похода 1018 г., но формы его несхожи: Cuiewa/Kitawa. Впрочем, этот разнобой объясним. Закономерные колебания в субституции слав. у (др.-русск. ы) наблюдаются у Титмара и в других случаях; см., например: Pribuvoio (Thietm. IV, 58, p. 158), но Prebizlavo (ibid. IV, 64, p. 204); Wissegrodi (ibid. VI, 12, p. 288) ← слав. vyše-, но Budusin (ibid. V, 9, p. 230 и др.) ← луж. Budyšin (Stieber, 1967, s. 110). Что касается буквы «t» в Kitawa, то она может быть одним из обсуждаемых достаточно многочисленных ошибочных прочтений переписчиком чернового оригинала, которые встречаются именно в пяти последних главах «Хроники», оставшихся невыправленными автором. Таким образом, судя палеографически, оригиналом в данном случае могла быть как форма *Kuawa (если жестко ориентироваться на Cuiawa Титмара в другом месте), так и *Kiiawa. При подобной неоднозначности древнейших латинских упоминаний (Титмар допускает форму с i, Адам прямо ее приводит) решающее значение приобретают ранние данные других языковых традиций: KWY’ВН / Kūyāba арабо-персидских авторов (все они в интересующем нас месте дают парафраз не сохранившегося в самостоятельном виде сочинения ал-Балхи 20-х гг. X в.: Заходер, 1, с. 49-51, 74-76; 2, с. 101-102; Бейлис, 1960, с. 81-86; Новосельцев, 1965, с. 408-414), Κιοάβα / Κίοβα / Κίαβον Константина Багрянородного (середина X в.) (Const. DAI, cap. 9.8, 15, 111, 1967, p. 56, 58, 62; 1989, p. 44, 46, 50) и, наконец, QYYWB / qiyyōb из обнаруженного в 1962 г. еврейско-хазарского документа из Киева (Golb— Pritsak, 1982, p. 12; Голб—Прицак, 1997, с. 26; датировку текста О. Прицаком ок. 930 г. [там же, с. 86-92] нельзя признать обоснованной и в расчет следует принимать период начиная с 870/1 г.: Chekin, 1990, р. 384); не обсуждаем здесь сложный вопрос о возможной связи с др.-русск. Кыевъ армянского топонима Kuar, упоминаемого в трудном для интерпретации источнике — «Истории Тарона» Овхана Мамиконяна (видимо, VIII в.); связь эта дискуссионна и потому не может внести дополнительной ясности в проблему (см.: Марр, 1925, с. 257-287; Иванов—Топоров, 1976, с. 121 и примеч. 41). И снова мы видим, что формы с i перемежаются с формами, содержащими корневой ū, при численном преобладании первых. Все эти факты самым радикальным образом противоречат любым этимологиям др.-русск. Кыевъ, исходящим из праформ с ū в корне: как гипотезе польского лингвиста С. Роспонда (1968, с. 103-110; он же, 1979, с. 38—43; Нерознак, 1983, с. 84-87, ст. «Киевъ»; Иванов—Топоров, 1976, с. 120; Топоров, 5: К—L, с. 242, ст. «*kūjav-»), исходящей из гипотетического ландшафтного термина слав. *kūjava (ср. польск. диал. kujawa «бесплодный, неурожайный участок»: ЭССЯ, 13, с. 85, ст. «*kūjavъ / *kūjava»), так и еще более искусственной этимологии О. Прицака от личного имени хорезмийского военачальника на хазарской службе Ахмада бен Куйа (Kūya), упоминаемого арабским историком ал-Масуди (середина Х в.) (Golb—Pritsak, 1982, p. 53-55; Голб—Прицак, 1997,