Бабушкино письмо разрослось, и я завороженно наблюдал, как оно разветвлялось, так же как дед Хакобо наблюдал за строительством своих зданий, за их постепенной трансформацией и ростом. Для того чтобы закончить эту историю, у меня есть блокнот, принадлежавший другому врачу. Блокнот с длинными узкими страницами и фирменной печатью, Доктор Марио Неуман, доцент кафедры по нормальной анатомии человека, заведующий хирургическим отделением Железнодорожного госпиталя, понедельник, среда и пятница, запись на прием по номеру 983–5112, которого больше не существует, Медрано 237, цокольный этаж A, возле входной двери. Распахнем ее настежь.
Разменяв восьмой десяток, дед Хасинто впервые стал страдать от тошноты и мигреней. Реакции замедлились, он терял силы и остроту зрения. Походка сделалась неуверенной. Характер — раздражительным; он не привык к слабостям. Ему пришлось распрощаться с ежедневными занятиями спортом и больше не выходить на прогулку в одиночку, а в конце концов — бросить скрипку. Последнее вынести он не мог.
Не желая разбираться, что с ним, и не стремясь лечиться, Хасинто предпочел самостоятельно выбрать свой конец, как некогда выбрал жизненные принципы.
Он написал три письма. Одно — бабушке Бланке, другое — тете Диане, третье — моей маме. И припрятал. Я уверен, что он иногда перечитывал их, сокращал, а потом переписывал начисто. На его полках осталось всего несколько книг и пара фотографий.
Как-то вечером, улучив момент, когда бабушка ушла на рынок, он разложил на столе все три письма. После чего разделся и — наверняка без всякого страха, ведь он снова поступал как должно, — начал медленно наполнять ванну.
73
Мы шли друг за дружкой и фотографировались. Увидев нас, кто угодно решил бы, что мы приехали в Эсейсу на экскурсию. Как будто проехали по дороге в наш старый дом в Монте-Гранде, но на этот раз не свернули и добрались-таки до аэропорта.
Мои школьные друзья вежливо смеялись над шутками, которые я вымученно шутил, пряча тоску. Близкие желали удачи. Бабушка Дорита была не в силах выдавить ни слова. Тетя Понни на всякий случай поддерживала ее за локоть. Обойдемся без слез и прочего. Скрепя сердце я обнял Ворона. Родители уже несколько ночей не спали из-за всякой волокиты с документами и продажей квартиры. Мой брат Диего, ростом ниже чемодана, толкал его обеими руками. Руки двигались быстро, а эскалатор ехал медленно.
Чао, Дельгадо, позаботься о Сан-Тельмо. Давай, давай, подгонял отец. Чао, Тощий Феррандо, ты уж проследи, чтобы «Бока» стала чемпионом. Мой чемодан не умещался на металлической ступеньке и приходилось подпирать его ногой. Чао, Сарудянский, дай знать, если когда-нибудь будешь выступать в театре «Колон». Я погладил брата по голове. Чао, Хриплый Рихтер, а как тебе Биой Касарес? Эскалатор гудел так, словно мы вот-вот взлетим. Чао, Сесарини, и прости меня. Я попытался освободиться от груза ручной клади. Чао, Сантос, научи бабушку Дориту заново разговаривать. Уже едва получалось различить тех, кто стоял дальше. Чао, Насарио, боюсь, ты далеко пойдешь. Я уже видел не всех. Чао, Флорес, присылай мне иногда радостные стихи, радостные стихи пишутся тяжелее всего. Мы поднимались все быстрее или это просто так казалось? Чао, Ариадна, мы слишком поздно обрели друг друга. И теперь нас забудут так же быстро? Чао, Габриэла, которую я так и не нагнал. Теперь я видел только тех, кто махал, стоя внизу у самого эскалатора. Чао, Ирибарне, а можно играть в «труко» по переписке? Отец взглянул на меня с самого дна запавших от усталости глаз и попытался улыбнуться. Чао, Хосе-Луис, но только пусть всегда с грейпфрутом. Захотелось отвернуться или закрыть глаза. И тогда я вспомнил своих товарищей Эмсани и Мизраи: разве мне не хотелось тоже жить на два мира? Теперь только едва видны чьи-то ноги. Чао, Ворон, спасибо тебе за библиотеку. Осталось всего лишь несколько ступенек. Чао, предки, моя воображаемая кровь. Вот и последняя ступенька. Чао, мои герои, чао. И мы подняли чемоданы, чтобы не споткнуться о пандус.
Был апрельский полдень 1991 года.
Заскрипев дверными петлями, время подалось вперед.
74
«Слушайте, смертные, священный клич».
Заскрипев дверными петлями, время подалось вперед.
Память завтра станет новой дверной петлей.
75
Небо вытягивалось, искало свой цвет.
Внизу под ним сухое тело дедушки Марио сгибалось и распрямлялось, орудуя лопатой.
Я помогал деду. То есть наблюдал за ним.
— Дедуль, долго еще?
— А что такое? Уже устал, пострел? Ведь это я же копаю!
— Так дай мне покопать тоже.
— Сказано тебе: можешь пораниться. Ну-ка, внучек, подбрось-ка мне земельки.
— Вот.
— Спасибо, дорогой.
— Дедуль.
— Что?
— А ты не поранишься?
— Я? Нет.
— Честно?
Он бросил копать и взглянул на меня. Немного нетерпеливо улыбнулся. Вытер пот: на лбу остался черный след. Сморщил нос, поднял глаза к горизонту.
— Ну ладно, так и быть. Держи лопату. Крепко держи. Эту руку повыше. Нет, не так. Вот. Правильно.
— А теперь?
— А теперь втыкай ее прямехонько, дави снизу, немного надави на тулейку, а потом чуток толкай острием в сторону.
— Вот так?
— Почти, милый, почти.
— Чего ты смеешься!
— Ну ты и слабачок.
Я пару раз слегка копнул. Вернул ему лопату. Дедушка Марио быстро и хрипло дышал.
— Доволен?
— Дедуль, давай уже сажать дерево.
— Наберись терпения. Яма еще не готова. Нужно расчесать корни и добавить удобрения. Принеси-ка мне лучше мешок, если хочешь.
— Несу.
— Что, тяжелый?
— Нет, совсем не тяжелый!
— А чего ты тогда весь красный?
— Так жарко ж, дедуль.
— Вот негодник.
— Фу, ну и воняет, дедуль!
— Что воняет, удобрения? А ты знаешь, из чего они?
— Ну, кажется, кажется…
— Вот именно то, что кажется!
— Правда?
— Дай-ка мне перчатки, пожалуйста. И ступай, открой шланг.
— Иду.
— Давай поживее.
— Дедуль.
— Да, милый?
— А как долго живут такие деревья?
— Не волнуйся. Наше с тобой дерево проживет много лет.
Я омывал корни, а дедушка Марио их расправлял. Затем с ловкостью хирурга он натянул перчатки. Он все сильнее морщил нос и все больше хрипел. Еще чуть-чуть, и небо разломится.
— Давай-ка поживее, мой хороший. Темнеет уже.
Генеалогия
Выходные данные
Андрес