Она не отвечает шепотом.
Я роняю рацию, и она со стуком падает на корни. Бен был здесь. Бен, чей рот на моем был всем. Чьи прикосновения были более идеальными, более реальными, чем любое дерево или водопад. В один миг всё проясняется. В горле горит. Я слышу далекий крик и мгновение спустя понимаю, что это мой собственный голос.
Нет, нет, нет.
— Бен! — хрипло кричу я, прижимаясь ухом к дереву. Словно я услышу его внутри, зовущего меня.
Ничего.
Но ветер, насмешливо, почти самодовольно скользящий по моей коже, подтверждает, что он там, прямо вне досягаемости. Как и остальные, он был проглочен.
Я бью кулаками по стволу, снова и снова, сдирая их о грубую кору до крови. Кровь с моих рук стекает по локтям.
— Верни его мне, — умоляю я сорванным голосом. — Верни его.
Но она не отвечает.
Это не может быть концом. Не так я должна его потерять.
Я надрывно всхлипываю и прижимаюсь лбом к окровавленной коре. Нет. Я не для того была помещена в утробу матери, чтобы просто заново пережить её худшую травму. Она знала, что я вернусь сюда, но она также верила в меня. Я способна на большее. И Бен тоже это видел: я Джилл Джонс. И я упрямая сучка.
Ветер усиливается, трава колышется волнами вокруг острова этого дерева. Эта ебаная сука. Этот небесный монстр думает, что может получить всё, что захочет. Но есть одна вещь, которую она не получит, и это Бен.
— Верни его мне, — говорю я ледяным тоном.
Дерево остается неподвижным, неприступным. Я так легко не сдамся. Я дочь планеты. Я — Гайя, обретшая форму. У меня тоже есть сила. Достаточно силы, чтобы спасти его.
— Ты не можешь, блядь, вечно меня игнорировать, сука, — слова срываются с моих губ раскаленным металлом. — Верни его мне.
Почему я должна? — казалось, говорит ветер, смеясь, кружась вокруг меня, подхватывая мои волосы и бросая их мне в глаза. Я поворачиваюсь лицом к равнине, опираясь спиной о дерево.
— Потому что я твоя дочь. Я понимаю тебя. И я знаю, чего ты хочешь, потому что... — Я вспоминаю руки Бена на моей коже, его язык, пальцы и член внутри меня. Я вспоминаю лес, обвивающийся вокруг меня, когда я кончала. Я вспоминаю экстаз, превосходящий всё, что я когда-либо испытывала раньше, нарастающее удовольствие и непередаваемый обвал разрядки. Поклонение. Признание ощущается как очищение, как ужасная правда: — Потому что я хочу того же самого.
А-а-а, — произносит ветер. И что?
Я могла бы покинуть это место прямо сейчас, как это сделала моя мать. Я могла бы объявить Планету непригодной для жизни, опасной для человечества и закрытой зоной. ЕКЗ прислушалось бы ко мне. Это был бы уже второй случай исчезновения целой команды, и в такой ситуации обстоятельства не оставили бы без внимания. Может, мир обвинит меня в убийстве, как многие обвинили мою мать. А может, я выйду сухой из воды, и мне позволят прожить остаток жизни в покое.
Но в глубине души я знаю, что если уйду сейчас, мне никогда не спастись от Неё. Она — часть меня. Она отравит меня изнутри, преследуя в моих снах. И Она вернет меня, беспомощную перед Ее зовом. Тогда я могла бы остаться здесь, позволив забрать себя, прямо как их. Я могла бы стать единым целым с Планетой. Часть меня трепещет от этой мысли, зная, что я готова. Я женщина, но я также и Она. Бьющееся сердце всего живого здесь, нескончаемый голод, желание; грохот волн, разбивающихся о берег. Остаться было бы так просто. Или я могла бы сделать то, что сделала моя мать.
Я могла бы спасти единственное, на что мне не насрать, единственную душу, ради сохранения которой я готова на всё. И ради этого я могу заключить сделку.
— Послушай меня, пизда, — выдавливаю я сквозь зубы.
Ветер хлещет меня, дергая за куртку матери. Ветви дерева гнутся под порывами бури, листья улетают по ветру. Наверху собираются тучи во внезапном шторме, черные, с белыми краями. Она злится. Пытается поставить меня на место. Я ей не позволю.
— Верни мне Бена, невредимым, — кричу я, перекрывая шум ветра. — И ты получишь то, чего хочешь.
Впервые с тех пор, как мы прибыли сюда, начинает идти дождь. Тяжелые, хлещущие капли. Они обжигают кожу холодом, и я вынуждена присесть, вцепившись в корни дерева, чтобы меня не сдуло шквальным ветром. Она скорее утопит меня, чем выполнит эту единственную ебаную просьбу.
— Верни его мне! — кричу я, заглушаемая ливнем. — Верни его мне, и ты получишь их. Их всех. Мы вернемся на Землю, мы скажем ЕКЗ, что ты пригодна для жизни.
Я промокла до нитки, волосы прилипли к лицу. Куртка матери хлопает вокруг меня, словно пытаясь утащить в шторм. Я сбрасываю ее, и она взмывает в небо, растворяясь на фоне черных туч. Боль в плече исчезла. Я не чувствую ничего, кроме отчаянной силы, сходящей с меня, пока я кричу на Неё. Дождь испаряется, ударяясь о мою кожу. Я могла бы пробить в земле трещину, настолько широкую, что она расколола бы Планету пополам. Но даже это её бы не остановило. Только это может.
— На Земле миллиарды людей, — кричу я бурлящему небу. — Они придут сюда. Они колонизируют тебя. Если ты будешь терпелива, с годами они построят города. У нас есть технологии, инфраструктура, чтобы привести сюда миллионы. Мы сделаем тебя нашим новым домом.
Горло болит от крика в бурю. Боль в плече возвращается, и я ахаю, хватаясь за него ледяными мокрыми руками.
— Отпусти Бена, — бормочу я, и мои слова тонут в ветре, — и я обещаю, ты будешь сыта.
26
Дождь прекращается. Ветер стихает так внезапно, что я едва не оступаюсь и не падаю. За считанные секунды черные тучи рассеиваются и исчезают, и небо снова становится ярко-лазурным. Остается лишь несколько мягких белых облаков. Словно бури и не бывало, жестокий спор, разрешенный единственной фразой.
Дрожа, я убираю с лица промокшие волосы. Мои руки распухли и сочатся влагой, красные от крови. Кровь пропитала мою повязку и рубашку. Я поворачиваюсь к дереву. Оно неизменно, безупречно. Страх расцветает в моем животе, но я пытаюсь подавить его тихими словами.
— Моя мать — причина, по которой я здесь, — всхлипываю я, наполовину давясь слезами и слизью. — Она сдержала свое слово, не так ли? И я тоже сдержу.
Теперь Она слушает. Я чувствую, как Она размышляет. Это всё, что у меня есть.
— Отпусти его.
И затем, прямо там, в дереве, — начинает образовываться трещина.
Затаив дыхание, я смотрю, как она становится длиннее, шире. Мое сердце грозит разорваться от предвкушения. Расщелина открывается, но внутри только чернота. Я впиваюсь ногтями в края отверстия, пока кровь на моих пальцах не пачкает дерево.
— Бен, — умоляю я. — Бен, вернись.
Расщелина расширяется.
Появляется плечо. Я узнаю куртку Бена, возникающую из темноты, освещенную бледным утренним светом. Я хватаю его и тяну, крича, когда мое плечо вспыхивает от боли из-за напряжения. Трещина увеличивается. Наконец показывается голова Бена, его каштановые волосы спутаны и мокры, словно он был переварен и снова собран воедино, скользкий от внутренностей этого ужасного дерева.
Я тяну и тяну, дергая изо всех оставшихся во мне сил. Я начинаю думать, что никогда не смогу этого сделать, что Она освободила его ровно настолько, чтобы поиздеваться надо мной, чтобы показать мне, насколько я слаба. Насколько я человечна. Что я была права всё это время: я — ничто.
Но я не сдамся.
Я уверена, что вот-вот потеряю сознание от агонии и усилий, когда наконец вырываю его на свободу. Я откидываюсь назад, вытаскивая его тело из этой пасти. Как только его обутые ноги выпадают из темной расщелины, она закрывается за ним. Кора срастается, пока не остается ни малейшего намека на то, что там вообще было отверстие.
Я лежу там, задыхаясь, среди корней дерева, не знаю как долго. Наконец я понимаю, что Бен не двигается. Страх сжимает мое горло. Он просто без сознания. После всего этого Она бы не отдала мне труп. Или отдала бы? Я с трудом поднимаюсь на колени, сердце бешено колотится. Если Она убила его...