— Я не буду больше извиняться, но дам тебе одно обещание. — Когда я делаю паузу, Назир словно собирается с духом, будто не уверен, хочет ли он, чтобы я продолжала. Сделав еще один глубокий вдох, я произношу: — Я больше не поставлю тебя в такое положение.
Стиснув челюсти, он закрывает глаза.
Мне кажется, он не понимает, о чем я говорю.
— Не буду заставлять тебя целоваться со мной. Не буду ставить тебя в неловкое положение. Обещаю, что впредь буду уважать тебя и твои клятвы.
Наз так крепко сжимает края стола, что, кажется, тот вот-вот треснет. Затем Назир вскакивает и начинает расхаживать взад-вперед, тяжело дыша и отряхивая руки, словно от ползучих муравьев.
Пожилая мексиканка, сидящая у дымящегося гриля, смотрит на него, прищурившись, а затем бросает на меня задумчивый взгляд.
Я встаю, собираю мусор после нашего обеда и выбрасываю его в большой металлический бак неподалеку. Я не знаю, что еще сделать, поэтому сажусь в джип и жду, пока Наз соберется с мыслями.
Через несколько минут он тоже садится в машину. Молча заводит двигатель и отъезжает от обочины. Мы не разговариваем до тех пор, пока не въезжаем на парковку проката автомобилей и он не глушит мотор. Затем, не поворачиваясь ко мне, Наз тихо произносит: — Я хочу, чтобы ты знала — я ненавижу себя за это.
Меня поразили не только эти слова, но и тон, с которым они были произнесены.
— Что?
— Когда потом ты будешь вспоминать обо мне, пожалуйста, поверь, что я… я никогда не хотел… — Он тяжело вздыхает, глядя через лобовое стекло.
— Эй. — Назир поворачивается ко мне. Я ошеломлена глубиной эмоций в его глазах. Я касаюсь его щеки ладонью. — Хватит об этом, Дадли. Я знаю, что у тебя на сердце.
— Знаешь? — Он смотрит на меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.
Между нами происходит что-то грандиозное. Я это чувствую, но не хочу слишком углубляться в это — не сейчас, когда оно так близко. Боюсь, меня ослепит. Лучше изучить это с безопасного расстояния потом, когда он будет уже далеко.
Хотя мне кажется, что мое сердце вот-вот разорвется, я отвечаю легким тоном: — Да. Знаю. А теперь поехали, ворчун, давай вернемся на остров, чтобы ты мог вздремнуть. После сна все всегда кажется лучше.
Назир выдыхает и наклоняет голову, положив ее мне на руку. Затем на мгновение закрывает глаза. Когда он снова их открывает, в них возвращается привычный блеск.
— Просто проводить с тобой время так скучно, — говорит он. — Ты станешь самым неинтересным цирковым номером в истории, Тельма. Зрители уснут.
— По крайней мере, они хорошо отдохнут перед тем, как пойти посмотреть на то, как ты гремишь прутьями в своей новой блестящей клетке, Зверь.
Мы улыбаемся друг другу.
— Ладно, — продолжает Наз, кивая. — Значит, мне надо вздремнуть. Заодно мне, наверное, стоит поменять подгузник.
Я морщу нос.
— Фу. Ужасная картинка.
— Предпочитаешь, чтобы у меня было раздражение?
— Выходи из машины, извращенец.
— По пути нам, пожалуй, стоит заехать за детской присыпкой и салфетками для попы. А то мои как раз закончились.
Закатив глаза в ответ на его ухмылку, я выхожу из машины. Назир тоже выходит и берет меня за руку, когда мы идем в офис проката. Он не отпускает мою руку, и всю дорогу на пароме до острова держится за нее, как за спасательный круг, словно сам тонет в море.
По дороге к моей квартире Наз снова замолкает. Я чувствую, как его настроение сгущается, как грозовые тучи, но ничего не могу с этим поделать. К тому времени, как мы подъезжаем к дому, он выглядит мрачным.
— Спасибо за чудесный день.
Назир даже не смотрит на меня.
— Угу.
Ауч.
— Эм. Поговорим позже, я полагаю?
— Угу.
О, ради всего святого.
Меня внезапно охватывает злость.
— Наз.
Он бросает на меня быстрый взгляд, полный настороженности.
— Если тебе есть что мне сказать — говори. Потому что мне совершенно не нравится эта твоя угрюмая молчаливость.
Он почти улыбается. Его губы смягчаются, но в глазах по-прежнему настороженность. После минутного молчания он качает головой.
— Наверное, я просто раздраженный.
Я сверлю его взглядом, потому что знаю, что Назир лжет. Что-то его тяготит, но он не хочет делиться со мной. Хуже того, он позволяет этому испортить замечательный день.
Хуже всего то, что он ведет себя как придурок.
— Ладно, — бормочу я. — Удачи со сменой подгузников.
Я выхожу из машины и захлопываю за собой дверцу. Не оглядываясь, я поднимаюсь по лестнице к своей квартире и открываю дверь. Захожу внутрь, встаю посреди гостиной, запускаю руки в волосы и в отчаянии кричу в потолок.
Почувствовав себя немного лучше, я иду в душ и долго стою под холодной водой.
Когда я выхожу из душа и вытираю волосы полотенцем, что-то заставляет меня остановиться и прислушаться к звукам за дверью. Я несколько мгновений стою в ванной, уверенная, что слышала какой-то шум, но он больше не повторяется.
Однако мой пульс подскакивает не от отсутствия шума. А от того специфического ощущения, с которым я так хорошо знакома, потому что испытывала его круглосуточно на протяжении семи лет.
Я периодически чувствовала это и в руинах Тулума. Кто-то за мной наблюдает.
Мое дыхание учащается. Я срываю халат с крючка на двери ванной, быстро надеваю его и завязываю пояс. Беру револьвер, который оставила на раковине, и бесшумно выхожу из ванной в гостиную.
Занавески за диваном задернуты, но одно из окон приоткрыто. Морской бриз колышет прозрачную ткань, и она собирается в складки, которые плавно поднимаются и опускаются.
Я что, оставил окно открытым?
Я поворачиваюсь и смотрю на входную дверь. Мой пульс сходит с ума.
Я не могу вспомнить, заперла ли ее, когда вошла.
Как можно тише я пробираюсь в угол гостиной, прижимаюсь спиной к стене и поднимаю револьвер. Из-за стука моего сердца трудно что-либо услышать, но я заставляю себя стоять неподвижно и ждать.
Это всего лишь квартира с одной спальней. Если кто-то здесь есть, я скоро об этом узнаю.
Услышав скрип половиц на лестничной площадке за дверью, я едва не вскрикиваю. Вместо этого я прижимаюсь к стене, сердце колотится как бешеное, и смотрю в глазок.
От огромного облегчения у меня подкашиваются ноги.
Наз стоит неподвижно, опустив голову, и упирается руками