Я закрываю рот обеими руками и опускаюсь на ближайший стул, дрожа так сильно, что колени стучат друг о друга. Табби садится рядом и обнимает меня за плечи, пока Коннор продолжает допрашивать врача.
— Когда мы узнаем результат? — рявкает он, на его шее вздуваются вены. — Что вы для него делаете? Мне что, нужно пригласить сюда чертова специалиста, чтобы он этим занялся?
Лицо доктора мрачнеет.
— Я и есть специалист. Что касается того, что мы для него делаем, то пока он находится в отделении интенсивной терапии. За ним будет вестись тщательное наблюдение. Мы немедленно отреагируем на любые изменения в его состоянии. Я понимаю, что это не та новость, которую вы хотели бы услышать, но сейчас нам остается только ждать и наблюдать, как его организм справляется с травмой. Мужчина молод и силен. У него хорошие шансы. Как только мы узнаем что-то новое, вы будете первым кому мы расскажем.
— Мы можем его увидеть? — спрашиваю я, борясь со слезами.
Разглядывая мое лицо, доктор говорит: — Пока нет. Как только его состояние стабилизируется, мы вас впустим. А пока я советую вам позволить одному из врачей осмотреть вас, мисс. Судя по количеству крови на вашем лице, у вас рана головы.
— Это не моя кровь.
Это ошарашивает его, но, видимо, он решает, что не хочет знать подробностей, потому что разворачивается и уходит без единого слова.
Коннор присаживается на корточки перед нами с Табби, уперев локти в колени. Он пристально смотрит на меня своими черными глазами, которые, кажется, ничего не упускают.
— Ты готова рассказать нам? — тихо спрашивает он.
Я киваю, оцепенев от шока.
— Хорошо. Вот в чем дело. У меня полно друзей в полиции. Один из них сказал, что в грузовом фургоне в туннеле двое убитых. Никаких документов. У каждого — по одному пулевому ранению в голову.
Мой шепот звучит хрипло в тихой комнате: — Это были двое лучших солдат Димитрия. Когда полиция проверит, они обнаружат, что фургон был арендован за наличные на вымышленные имена. Этих людей не будет ни в одной базе данных США. И тебе не предъявят обвинений за стрельбу. Они смогут отследить пули до твоего пистолета, но на твоих руках нет следов пороха. И есть свидетели, которые видели, как я выходила из туннеля, пока ты помогал Назу.
Переглянувшись с Табби, Коннор долго и молча смотрит на меня.
— Я не об этом. Я имею в виду, что это была скоординированная атака. Должно быть, они следили за «Метрикс» круглосуточно. Двое на мотоцикле со взрывчаткой, еще двое наготове в фургоне, и кто знает, сколько еще парней было там, куда они планировали тебя отвезти. Они ждали этой возможности. Они были готовы. Ты понимаешь, о чем я?
Я закрываю глаза и сглатываю желчь, подступающую к горлу.
— Ты хочешь сказать, что не сможешь защитить его здесь.
— Верно.
Я и сама это знала. Но Коннор не знает того, что ему и не придется защищать Наза.
Потому что это сделаю я.
Притворившись, что мне нужно в туалет, я извиняюсь и иду на поиски телефона.
Оказывается, совершить международный звонок с оплатой за счет вызываемого абонента на удивление просто.
— Позовите Димитрия, — говорю я по-русски, когда оператор соединяет меня.
— Вы ошиблись номером, — следует резкий ответ после минутной паузы.
Ах, да. Я забыла пароль.
— Президент — слабак.
На этот раз ответ следует мгновенно: — Ожидайте.
Затем я слышу, как любимый композитор Димитрия, Рахманинов, стучит по клавишам рояля за десять тысяч километров от меня. В конце концов на линии снова слышится голос и просит меня назвать номер, с которого я звоню.
Я зачитываю цифры на таксофоне, понимая, что даже если бы их не было, Димитрий нашел бы способ отследить откуда я звоню. Он находит способ сделать что угодно.
Я вешаю трубку. Через десять секунд раздается звонок. Мне приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, прежде чем я беру трубку. У меня вспотели и дрожат руки.
— Я здесь.
— Мы будем говорить по-английски, Эвелина. Я хочу послушать, насколько изменился твой акцент с тех пор, как ты меня покинула.
От улыбки в его голосе у меня по спине бегут мурашки. Я не могу вымолвить ни слова, но мне и не нужно, потому что Димитрий уже продолжает.
— Я так понимаю, твой друг Назир не был ранен смертельно. Я очень этому рад. Догадайся, почему?
Борясь с тошнотой, я отвечаю: — Это рычаг давления.
Димитрий смеется, в восторге от того, что я наконец поняла его игру.
— Я скучал по твоему острому уму.
— Как ты понял, что это сработает?
— Потому что я знаю тебя. Знаю, о чем ты думаешь, что тебе нужно, чего, по-твоему, тебе не хватает. И что еще важнее, я знаю, какое впечатление ты производишь на мужчин. Ты никогда не задумывалась, почему у тебя постоянно менялись телохранители? Мне было даже забавно наблюдать, как они пытаются делать вид, что им все равно. Наблюдать, как они медленно попадают под твои чары. Мужчина может долго бороться со своими желаниями, но рано или поздно они возьмут верх. А твой друг Назир, в конце концов, всего лишь человек.
Потрясающий человек.
Я подавляю яростный рев.
— Кстати о мужчинах, Юрий передает привет.
Юрий. О боже.
Он был управляющим в поместье Димитрия. Все держалось в его руках, и в отсутствие босса он правил железной рукой. Прямо как тюремный надзиратель. Однако, в отличие от солдат Димитрия, Юрий не был предан никому, кроме себя. Он поймал меня, когда я пытался вынести из дома одно из многочисленных ружей Димитрия, чтобы потренироваться в стрельбе, и предложил сделку: он будет молчать, если я уговорю Димитрия повысить ему жалованье.
Юрий получил прибавку. И после этого закрывал глаза, когда я начала регулярно гулять по лесу, пока Димитрий был на работе.
— Что ты с ним сделал? — спрашиваю я.
— Ничего.
Когда я не отвечаю, Димитрий продолжает самодовольным тоном: — Конечно, я знал о вашем маленьком уговоре. Как ты думаешь, кто его предложил? А деньги, которые