Совет директоров молчал.
Крайнов первым негромко засмеялся.
Потом Инга Белова улыбнулась.
Ордынцев пробормотал:
— Теперь оптимизм действительно становится опасным.
Лиза у стены закрыла лицо блокнотом.
Алла Сергеевна смотрела в документы с выражением женщины, которая уже думает, как кадрово оформить конец света.
Елена Викторовна была невозмутима.
Почти.
Только уголок губ всё-таки дрогнул.
Варя медленно повернулась к Марку.
— Марк Романович.
— Да?
— Вы сейчас нарушили примерно все возможные пункты собственного регламента.
— Знаю.
— При совете директоров.
— Да.
— При партнёрах.
— Да.
— При отделе кадров.
— Тоже заметил.
— И вам не страшно?
Он посмотрел на неё.
— Очень.
Это было сказано так тихо, что услышала, наверное, только она.
И именно поэтому стало настоящим.
Варя почувствовала, как внутри что-то, долго зажатое, больное и упрямое, вдруг перестало сопротивляться хотя бы на одну секунду.
Она улыбнулась.
Не защитно.
Не профессионально.
Не для зала.
Ему.
— Тогда поздравляю, Марк, — сказала она. — Вы официально похожи на живого человека.
И вот тут Марк Громов рассмеялся.
Не почти.
Не уголком губ.
Не редким природным явлением, которое нужно фиксировать в архиве.
По-настоящему.
Коротко, низко, неожиданно тепло — так, что весь зал замер второй раз за день, но теперь уже не от скандала, а от ощущения, что они стали свидетелями того, как в строгой системе наконец открыли окно.
Варя тоже рассмеялась.
Потому что иначе было невозможно.
Потому что после всех мемов, ссор, писем на фирменном бланке, балконов, закрытых дорог, свечей, заявлений, подстав и советов директоров Марк Громов смеялся в зале, полном людей, и не пытался это отменить.
А потом он наклонился чуть ближе и сказал так, чтобы слышала только она:
— Надеюсь, вы не уничтожите заявление до нашего разговора.
Варя подняла брови.
— Почему?
— Я хочу попросить вас остаться правильно.
Сердце снова сделало глупость.
Большую.
Непозволительную.
Очень живую.
— Правильно — это как?
— Без приказа. Без процедуры. Без защиты вместо честности. И без слова, которое вам не нравится.
— Без «элемента»?
— Навсегда.
Она смотрела на него и понимала: да, разговор ещё будет. И злость ещё не исчезла. И заявление всё ещё существует. И доверие, если его снова строить, придётся подтверждать поступками, а не фразами, даже такими опасно красивыми.
Но впервые за последние сутки ей не хотелось уходить сразу.
Хотелось услышать.
Проверить.
Поспорить.
Остаться у двери ещё на минуту и не захлопнуть её.
— Хорошо, — сказала Варя. — После работы поговорим.
— После работы?
— Да. У нас, если вы забыли, только что утвердили кампанию. Кто-то должен сделать так, чтобы ваша внезапная человечность не разрушила производственный график.
— Разумеется.
— И ещё, Марк.
— Да?
— Если вы когда-нибудь снова публично скажете, что я опасна для вашего самообладания, я потребую премию.
Он посмотрел на неё.
В глазах всё ещё стоял смех.
— Полную?
— С моральной надбавкой.
— Обоснованно.
— Зафиксируйте.
— Уже.
Варя хотела спросить где.
Но он опередил:
— У себя.
И вот это было уже совсем нечестно.
Потому что у неё в архиве только что появилась такая же запись.
Только называлась она не «Громов нарушил регламент».
А гораздо опаснее.
Марк смеялся. И я захотела остаться.
Глава 11. Служебный роман под подпись
После совета директоров компания не загудела.
Она сначала онемела.
Это было хуже.
Обычно новости в «Громов Девелопмент» распространялись быстро, но с привычным офисным шумом: шёпот у кофемашины, короткие сообщения в личных чатах, выразительные взгляды через перегородки, Артём из продаж с фразой «я ничего не утверждаю, но слышал». После мема про Марка весь тридцать седьмой этаж жил на реакциях и подавленном смехе. После корпоратива — на слухах про балкон. После ночи на объекте — на Лизином слишком невинном лице, которое само по себе было объявлением.
Но после сегодняшнего совета все как будто решили: если произнести случившееся вслух, оно станет ещё реальнее.
А реальность была слишком крупной.
Степан Рогов вышел из зала совета без привычной улыбки. Не раздавленный, нет. Такие люди редко позволяют себе выглядеть проигравшими. Он держался прямо, говорил с Аллой Сергеевной сухо, кивал Елене Викторовне, не смотрел на Варю и Марка. Но Варя видела: его власть дала трещину не снаружи, а внутри. В нём исчезло то лёгкое, гладкое превосходство человека, который привык управлять чужими реакциями.
Теперь реакции управляли им.
И это было справедливо настолько, что Варя почти не чувствовала радости.
Только усталость.
Она стояла у окна переговорной, пока зал постепенно пустел, и смотрела на город внизу. Там, внизу, машины двигались по своим линиям, люди входили в бизнес-центр, кто-то держал бумажный стаканчик, кто-то говорил по телефону, кто-то, вероятно, опаздывал и мысленно ругался на лифт. Мир не знал, что на сороковом этаже женщина по фамилии Плюшкина только что отстояла себя, свою работу и право не быть приложением к чужой власти.
Мир вообще редко замечал такие победы.
Он замечал скандалы. Повышения. Увольнения. Публичные фразы, после которых отдел кадров делает вид, что не слышал слово «самообладание».
А то, как человек внутри перестаёт отступать от себя, — это обычно остаётся без протокола.
— Ты жива? — спросила Лиза за спиной.
Варя повернулась.
Подруга стояла рядом с блокнотом в руках и смотрела так, будто готова при необходимости подхватить её, спрятать, накормить, отругать и составить финансовый план нового отдела — всё одновременно.
— Пока да, — сказала Варя. — Но чувствую, это временная должность.
Лиза фыркнула.
— Ты сейчас повторяешь свои же фразы из первого дня мема. Это хороший знак.
— Или тревожный.
— У тебя вообще всё хорошее сначала выглядит тревожно.
Варя прислонилась плечом к стеклу.
— Он сказал это при всех.
— Что именно? Там был богатый выбор для будущих легенд.
— Что я лучший человек в компании.
Лиза медленно подняла брови.
— А тебя больше смущает не «опасная для самообладания»?
— Это я ещё не успела осознать. Мой внутренний отдел паники взял паузу на обработку данных.
— Пусть работает медленнее. Сегодня у тебя и без него насыщенный день.
Варя посмотрела через плечо.
Марк стоял у стола и говорил с Бахрушиным и Аллой Сергеевной. Вновь строгий. Собранный. Генеральный директор, который уже перешёл от эмоциональной катастрофы к последствиям: протокол заседания, решение по Степану, доступы, новая структура кампании, ответственность, сроки. Он снова держал мир за края.
Только теперь Варя видела, как непривычно ему даётся одно: не смотреть на неё каждую минуту.
Он не смотрел.
И всё равно она чувствовала его внимание.
— Он хочет поговорить после работы, — сказала Варя.
— А ты?
— Я тоже.
Лиза кивнула.