Когда Гандальф заговорил о том, как, спасаясь от волков, они залезли на деревья, Медван вскочил на ноги и стал расхаживать взад-вперед, бормоча:
– Жаль, меня там не было! Я бы устроил им кое-что получше фейерверка!
– Я старался, как мог, – отвечал Гандальф, довольный впечатлением, которое произвел на Медвана его рассказ. – Под деревьями бесновались волки, среди леса, то там, то здесь, вспыхивало пламя, и тут сверху на поляну выбежали гоблины и обнаружили нас. Они завопили от восторга и, потешаясь над нами, запели песню:
«Сколько пташек уместилось на пяти на елках?
Их пятнадцать! Их пятнадцать! Вон их сколько!..»
– Вот те раз! – проворчал Медван. – Только не говори, что гоблины не умеют считать. Гоблины хорошо знают, что двенадцать – это не пятнадцать.
– Я тоже это знаю. А вот и Бифур и Бофур. Я их еще не представил, но теперь самое время.
Появились Бифур и Бофур.
– А вот и я! – за ними, пыхтя, показался Бомбур. Толстяк был недоволен тем, что его оставили одного, не стал ждать положенные пять минут и отправился сразу же за Бифуром и Бофуром.
– Так, так. Вот вас и пятнадцать. И, поскольку гоблины умеют считать, думаю, что все сидевшие на деревьях уже здесь. И теперь, надеюсь, мы без перерывов дослушаем всю историю до конца.
Тут Бильбо понял, насколько мудро поступил Гандальф. Постоянные перерывы подогревали интерес Медвана к рассказу, а желание узнать, чем все кончилось, не позволяло вытолкать взашей гномов как подозрительных попрошаек. Медван без необходимости никого не впускал в свой дом. Друзей у него было немного, и все они жили вдалеке от этих мест. Да он никогда и не приглашал к себе больше чем двух друзей за раз. А тут целых пятнадцать чужаков сидели у него на террасе.
Пока Гандальф, заканчивая свой рассказ, говорил о том, как их спасли орлы, и как все они очутились на Скалке, солнце село за вершины Туманных гор и по двору протянулись длинные тени.
– Отличная история! – сказал Медван. – Давно такой не слыхал! Если бы такие рассказывали все попрошайки, я бы лучше к ним относился. Конечно, вы могли все это выдумать, но, так или иначе, а история заслуживает ужина. Пойдемте чего-нибудь поедим.
– О, будьте так добры! Большое спасибо! – ответили они хором.
В зале было уже темно. Медван хлопнул в ладоши и внутрь вбежала четверка очаровательных белых пони и несколько больших псов – серых, с длинными спинами. Медван обратился к ним на диковинном языке, сложенном из звуков, что издают звери. Животные вышли, но быстро вернулись, держа в зубах факелы, которые зажгли от очага и вставили в скобы, низко расположенные на столбах, окружавших очаг. Оказалось, псы были способны ходить на задних лапах, держа в передних ношу. Из-под стен они принесли столешницы и козлы и соорудили у очага столы. Затем послышалось блеянье, и в зал вошло несколько белоснежных овечек, которых привел большой, черный, как уголь, баран. Одна из них принесла белую скатерть с вышитыми по краям фигурами животных, остальные несли на своих широких спинах подносы с чашами, тарелками, ножами и деревянными ложками, которые псы быстро расставили и разложили по столам. Столы были невысокими, удобными даже для Бильбо. Пони подтолкнули к ним два табурета с короткими толстыми ножками и плетенными из тростника широкими сидениями – для Гандальфа и Торина, а на дальнем торце стола поставили похожее черное кресло, в которое сел Медван, далеко вытянув под столом свои большие ноги. Это была вся находившаяся в зале мебель для сидения: такая же низкая, как и столы, – для удобства служивших Медвану удивительных животных. А на что же уселись остальные? Про них не забыли. Пони вкатили в зал похожие на барабаны чурбаки – гладко отполированные и также достаточно низкие, удобные даже для Бильбо. Вскоре все сидели за столами у очага в зале, который давно не видел столько гостей.
Такого ужина или обеда не было у них с того самого дня, как покинули они Последний Дружеский Дом Запада и распрощались с Элрондом. Мерцал свет факелов и очага, а на столе горели две красные восковые свечи. Во время еды хозяин рокочущим басом рассказывал о пустынных землях по эту сторону гор, о сумрачном опасном лесе, что, загораживая дорогу на восток, тянулся с севера к югу на расстоянии дня пути от дома Медвана – о жутком Мрачнолесье.
Гномы слушали и трясли бородами, зная, что скоро придется войти в этот лес и что, за исключением гор, это самое опасное место на пути к логову дракона. Когда обед подошел к концу, гномы принялись рассказывать свои собственные истории, но Медван стал постепенно погружаться в дрему и слушал невнимательно. Говорили они, в основном, о золоте, серебре, драгоценностях, о кузнечном и ювелирном ремеслах, но Медвана, похоже, это вовсе не интересовало: в зале не было ничего, сделанного из золота или серебра, а металлическими были разве ножи. Все еще долго сидели за столом, потягивая медовуху из деревянных кубков. Снаружи сгустилась ночь. Факелы догорели, а в очаг подбросили дров. На путников падали теперь отблески пляшущих языков пламени, а позади уходили ввысь столбы, темнея вверху, словно лесные кроны. Замешано тут было колдовство или нет, но Бильбо слышал, как среди стропил шумит ветвями ветер и ухают совы. Бильбо стал клевать носом, голоса гномов все удалялись, но вдруг он вздрогнул и проснулся. Большая дверь, скрипя, захлопнулась. Медвана в зале не было. Гномы, скрестив ноги, сидели вокруг огня и через мгновение затянули песню. Среди ее куплетов звучали и эти, но всех их было гораздо больше, ведь песня выдалась длинной.
Дул ветер в вереска полях,
но замерла листва в ветвях
в лесу густом, где даже днем
зло ползает внизу впотьмах.
А ветер дул с холодных скал,
на лес приливом набегал.
Поднялся свист, и с ветки лист,
крутясь, на землю пал.
Дул ветер прямо на Восход,
и лес затих, замолк. Вперед
катился шквал, и рев звучал
средь пустошей и средь болот.
Шатались стебли тростника,
бурлила на ветру река,
и над землей и над водой
неслись и рвались облака.
Над Одинокою горой —
теперь драконовой норой,
где серый дым над мхом седым,
прошел тот ветер верховой.
И от земли отчалил прочь
в широкую, как море,