Надеюсь, вы не забыли, что мы несколько страниц тому оставили его голодного на сцене?
делает ровно то же самое, что и Чарльз Спенсер Чаплин в роли Чарли: замирает, склонив голову к плечу, и глядит в зал, прикусив большой палец, при этом по-детски поглаживает бурчащий от голода живот (так и тянет написать тоже по-детски «животик»). Как и Чаплин, он общается со зрителями с детской доверчивостью.
«Единственное, что роднит меня с Арлекином, – это простодушие: мы оба очень наивны. Ещё оба умеем любить жизнь», – сказал о своём любимом персонаже Солери.
Но – внимание! – мы успели полюбить и самого актёра, разыгрывающего для нас эту роль. Мы оценили его мастерство и обаяние. Мы особо оценили, как безоглядно, даже безжалостно он тратит себя ради нашей забавы. Ведь в комедии не скроешься за глубокомысленным молчанием, не впечатлишь зрителя имитацией бытовой органичности («ну прямо живёт на сцене»). Действие, действие и действие! Мгновенная реакция, безукоризненная пластика, безупречно выполненные трюки. И когда вдруг всё останавливается и комик в маске выходит к залу на «крупный план», мы уже в его власти.
Мы готовы не только аплодировать, мы хотим, чтобы у него и дальше так же лихо всё получалось, мы готовы помогать ему в его лицедействе.
Предвижу возражения, что любой вменяемый зритель оценивает игру и драматических актёров.
Есть зрители, которые не способны разделить исполнителя и роль.
Но задача драматического актёра – заставить вас забыть о том, что он актёр. Хотя бы на короткие мгновения. И мы в самом деле в лучшие минуты настолько погружаемся в происходящее на сцене или экране, что начинаем сопереживать персонажу как реальному человеку.
Комик, тем более комик в комедии дель арте, ни на секунду не даёт нам забыть о том, что он «делает роль». Как цирковой артист, он бравирует своим мастерством.
И Арлекин, то есть Феруччо Солери в спектакле Стрелера, после особенно удачного трюка или сценки, вызвавшей смех и овацию в зале, откровенно разворачивается к зрителям, осклабясь и удовлетворённо кивая: «Да-да, я знаю, я классный!» А то ещё и ручкой сделает поощряющий жест: «Хлопайте, хлопайте больше!»
Итак, Арлекин поглаживает живот и жалуется зрителям на голод. Тут ещё актёр находится в комфортной зоне выстроенного сценического действия, ему помогает авторский текст, плюс он подкрепляет текст всяческими выразительными ужимками.
Напомню, что мимику использовать он не может, поскольку по традиции комедии дель арте большая часть лица скрыта кожаной маской. Открыт только рот. Приходится выражать эмоции всем телом. (Помните упражнение на поиск наиболее выразительного жеста?) Мы видим, что он впадает в отчаяние. Это тоже выражается в пластике: всё тело безвольно обмякает. (Вспоминаем раздел про перемену психофизического самочувствия.) И назойливая муха в такой момент раздражает его особенно сильно.
Начинается переход к импровизации.
Арлекин пытается прогнать муху. Мы сопереживаем его тщетным усилиям. Мастерство актёра в импровизационной ситуации состоит в том, чтобы не надоесть публике. Как только зрителям становится скучно, они перестают сочувствовать исполнителю, теряется тот самый эмпатический контакт.
Так что ему надо быть разнообразным, держать темп и не слишком затягивать этот эпизод. Поэтому вскоре у него возникает идея – муха тоже пища! Появление важной мысли исполнители ролей дзанни
Дзанни – персонажи-маски в комедии дель арте.
могут выразить только одним способом – вытянуться в струнку и застыть в этой напряжённой позе. Обычно ещё воздевают указательный палец вверх. (Знак, которому в диснеевских короткометражках соответствовала вспыхивающая над головой персонажа лампочка.) Арлекин замер – обозначил момент рождения идеи. Собрал наше внимание. Обозначил жестами свою идею (маленькая пантомима). Вот тут-то и начинается самое… чуть не написал «вкусное». С профессиональной точки зрения слово верное, но в контексте сюжета с мухой воспринимается двусмысленно. Ладно, напишу, что начинается самое интересное.
Арлекин жестами требует от публики полнейшей тишины. Очень настойчиво добивается того, чтобы в зале прекратилось малейшее шевеление. Он указывает на каких-то нарушителей тишины в зале, стыдит, грозит им пальцем, умоляюще складывает руки. Постепенно зрители подчиняются.
В абсолютной тишине с комически преувеличенной осторожностью он начинает подкрадываться к сидящей на сцене мухе. Но вдруг в зале возникло какое-то движение. Тут даже не важно, возникло оно или не возникло. Хотя естественно, что в большом зале, где находятся сотни людей, какое-то нарушение тишины неизбежно произойдёт. Особенно если зрители изо всех сил стараются не шевелиться. В любом случае актёр услышал шум или сыграл, что услышал. Он мгновенно разворачивается к залу с немым, но крайне требовательным «Кто это сделал?!». Его преувеличенная свирепость забавна. По-детски забавна. Зрители смеются. Арлекин в ярости. Снова разыгрывается пантомима «Всем замереть!». Но зрители уже понимают, что это только игра, что актёр нарочно подставляется. И что они должны подыграть актёру, стать его партнёрами.
Все снова замирают, следя за тем, как Арлекин крадучись делает несколько шагов, затем кто-то нарочно кашляет, скрипит креслом или каким-либо ещё образом нарушает тишину. Арлекин снова разыгрывает забавный приступ театральной ярости, снова добивается полной тишины…
Игра продолжается, пока Феруччо Солери не почувствует, что его «партнёры» уже наигрались. Он наконец ловит муху… И действие спектакля продолжается своим чередом.
Каким образом актёру удаётся управлять залом, не дать зрителям превратиться в школяров, досаждающих учителю нарочитым шумом? В театр, конечно, ходит «приличная» публика, но и вполне приличные люди могли расшалиться, спровоцированные детскими проказами Арлекина. Секрет в том, что Арлекин не шалит.
То есть Арлекин-то шалит, а вот Феруччо Солери внимательно следит за реакцией зрителей и уверенно ими дирижирует. Дирижирует ритмом своего сценического существования, ускоряет его… замедляет, заводит зал… успокаивает. Успокаивает в самом прямом смысле – его комичная сверхактивная жестикуляция, призывающая всех немедленно замереть, реально воздействует. Он играет со зрителями в «замри!» и одновременно действительно заставляет их утихомириться. Своими медленными подкрадываниями к воображаемой мухе задаёт определённый ритм игре: зрители понимают, что «мешать» ему надо тоже в соответствии с задаваемым ритмом: раз… два-а… три-и-и… Хрум! А не просто хаотично шуметь. Иначе пропадёт всё обаяние игры.
Давно не пересматривал телеверсию спектакля Джорджо Стрелера «Слуга двух господ». Допускаю, что там лацци с мухой разыгрывается немного по-другому. Но Солери предупреждал, что телеверсия отличается от живого спектакля, потому что