– Если этот твой «Как-его-там» снова заявится к тебе в спальню, назови ему мое имя и адрес. Постарайся вдолбить это в его голову, а потом вели ему для разнообразия попробовать досаждать мне, чтобы ты могла наконец отдохнуть. Что-то мне подсказывает, что я-то с ним слажу…
В ту ночь кое-что действительно произошло!
Позже Рода рассказала мне, через что ей пришлось пройти. Переживание было пренеприятным, очень, но, к счастью, недолгим; и в каком-то смысле оно послужило лишь прелюдией к тому, что испытал я сам немногим позже.
Едва она легла в постель, как существо материализовалось снова, причем казалось еще более осязаемым, чем когда-либо прежде. Оно не пыталось причинить Роде физический вред, но было, очевидно, в запредельной, дикой ярости. Призрак разве что не выл в голос: он безмолвно неистовствовал, метался по комнате, скрежетал зубами в исступлении, угрожающе хмурился и корчил страшные гримасы. Он потрясал огромным кулаком у самого ее лица, вытягивал огромные ручищи, изображая, как душит ее, и всем своим гневным видом ясно давал понять, что она исчерпала последние капли его терпения. Но главное – он заставил ее почувствовать свою ревность! И это подсказало Роде, как действовать. Ее мужество заслуживает истинного восхищения: она встретила отвратительное видение презрительной улыбкой, мысленно посмеялась над ним и выдохнула едва слышным шепотом:
– Если ты так ревнуешь к Рэндаллу Кроуну, почему бы тебе не пойти и не попробовать запугать его? Зачем ты, как трус, вечно изводишь меня?
Чтобы довести дело до конца, она сосредоточила всю свою волю, силясь как можно отчетливее вообразить меня и мое жилище, дабы чудовище смогло перехватить эти мысленные образы. И вскоре ей это удалось: на свирепом лице призрака промелькнуло понимание, смешанное с ненавистью, и секунду спустя видение растаяло.
Я читал, а сам втайне надеялся, что существо навестит меня этой ночью. Я понятия не имел, как с ним бороться. Не стану утверждать, будто я великий герой, но если бы душевному покою Роды угрожал сам дьявол – явись он ко мне с рогами, заострённым хвостом, наточенными когтями, раздвоенными копытами, пылающими глазами, дыша серными испарениями и занеся для удара раскаленные добела вилы, – я все равно дрался бы с ним изо всех сил, уповая на удачу. Но мне очень не хотелось, чтобы меня застали спящим и врасплох. А потому я сидел и читал.
И он явился!
Тот самый огромный, свирепый воин, которого так живоописала Рода. И стоило ему обрести видимость, как я понял: меня ждут крайне неприятные минуты. Абсолютная, неприкрытая злоба на его лице красноречиво свидетельствовала о том, что этому существу совершенно неведомы такие понятия, как пощада, рассудок или хотя бы осторожность.
Он обладал способностью становиться видимым, но не мог издавать звуков. Впрочем, заговори он – я бы все равно ничего не понял, поскольку вряд ли разобрал бы тот нечеловеческий язык, что был его родным племенным наречием. Однако он определенно мог вдалбливать свои мысли прямо мне в мозг, и он делал это. Он – ибо больше не было нужды величать это существо в среднем роде – предельно доходчиво предупредил меня, что эта рыжеволосая женщина принадлежит ему; принадлежала с тех пор, как мир был юн, и будет принадлежать долго после того, как вселенная умрет от старости. И если я хочу остаться цел и невредим, мне лучше никогда больше к ней не приближаться. Каждое свое требование он подчеркивал, размахивая огромной суковатой – и призрачной – дубиной, что сжимал в ручище.
Терпеть не могу, когда мной пытаются помыкать!
И чем сильнее неистовствовал этот чертов дикарь-фантом, тем меньше мне это нравилось. Во мне начал разгораться глухой гнев. Насчет его притязаний на владение Родой у меня имелось собственное мнение. Мне не хватало самонадеянности считать, будто она принадлежит мне, но я был абсолютно уверен, что ему-то она уж точно не принадлежит! А что до его приказов держаться от нее подальше…
Я вскочил, у меня буквально помутилось в глазах от ярости. Все запреты и барьеры, унаследованные от цивилизованных предков, мгновенно испарились. В этот миг я был точно таким же дикарем, как и он! Все мое существо заполнило одно-единственное желание – дотянуться до него руками, да что там, вцепиться зубами; крушить, кромсать, рвать, пинать, кусать, выдавливать глаза и душить, пока он не…
Что-то словно взорвалось у меня внутри черепа; ослепительная вспышка багрового света на миг лишила меня зрения. В ушах стоял рев, будто одновременно столкнулись все четыре ветра земли. Нахлынуло странное, головокружительное ощущение стремительного падения, словно я сорвался в бездонную пустоту космоса…
Я пришел в себя…
Я пришёл в себя в селении, насчитывавшем полсотни с лишним каменных хижин. То были низкие круглые постройки, над крутыми островерхими крышами которых лениво вился дым, уходивший в небо через специальные отверстия. День клонился к вечеру, и длинные тени вытянулись почти строго на восток. Возле хижин прохаживались мужчины и женщины, облаченные в шкуры. Кожа у них была белой, большинство отличалось светлыми волосами и голубыми либо серыми глазами. Женщины по большей части были невысокими, широкоплечими, коренастого сложения; ни одну из них нельзя было назвать откровенно уродливой, но и миловидных среди них не водилось, не говоря уже о каком-либо намеке на истинную красоту. Их лица были слишком грубыми и безучастными, а голоса – слишком резкими, чтобы хоть кто-то из них мог показаться привлекательной.
Мужчины были заметно выше, столь же широки в плечах, а их лица выглядели куда более свирепыми; и все они, даже в относительной безопасности собственного селения, были вооружены: у кого-то за пояс из шкуры был заткнут каменный нож, кто-то сжимал в мускулистой руке короткое копье с каменным наконечником, у других при себе имелись каменные топоры или суковатые дубины. Впрочем, метательного оружия вроде луков со стрелами или пращей я не приметил; не носили воины и щитов.
Я оказался одним из них. Теперь я знал, что зовусь Раном Кроном – юношей-дикарём, зеленым юнцом, которого еще не принимали в круг воинов. Я был еще не испытан в деле, но изнывал от нетерпения, страстно и пылко грезя о том дне, когда смогу встать плечом к плечу с этими суровыми бойцами в водовороте и сумятице битвы, чтобы доказать, что я мужчина.
Потому-то я неустанно упражнялся во всех воинских забавах и искусствах, а в свободное время часами просиживал у жилища старого Юхора Змея – искуснейшего оружейника во всем племени.