Сколько бы времени мне ни потребовалось на этот жалкий ответ — это было слишком долго. Взгляд через плечо Торина подтвердил, что он спит, черты его лица казались мягче, чем когда-либо. Он совсем не походил на того воина-ветусианца, который вырвал пистолет из моих рук. На долю секунды он стал парнем, о котором мне хотелось узнать побольше.
Боже, я точно свихнулась.
Но когда он тащил меня по грязному полу аптеки, ненавидеть Торина было проще. Извинение. Признание. То, как он отстранился потом, дал мне пространство. Из-за этого ненавидеть его стало чуть сложнее, не так инстинктивно.
Определенно, он нравился мне гораздо больше, когда вел себя как говнюк. Как сейчас.
Я провела рукой по тумбочке и выключила свет.

— Мва!
Бормотание просочилось в мое подсознание. Веки были тяжелыми, разум наполовину спал, но слух обострился.
— Мва!
Бормотание перешло в крик. Крик — в вопль. Кровать заходила ходуном.
Грудь наполнилась паникой, бешеный пульс быстро заглушил отчаянное хрипение, доносившееся прямо рядом со мной. Я села и оглядела темную комнату. Клочок лунного света из окна ломался на мечущихся руках Торина. Почему темно? Это я выключила свет?
— Торин! — Я схватила его за руку и потянула, пальцы соскользнули с холодного пота, покрывавшего его кожу. — Проснись. Проснись!
Его рука врезалась мне в челюсть, словно металлический прут. Я отлетела назад и отползла от него на четвереньках, боль пронзила корни коренных зубов.
— Дор’ча! — кричал он снова и снова. Паника в его голосе сотрясала стены и оглушала.
Я лихорадочно шарила пальцами по тумбочке, нажимая на все кнопки подряд. Шторы открывались и закрывались. В разных частях комнаты раздавались механические щелчки. Свет выключился, погас и, наконец, загорелся снова.
Торин резко сел, на его лице застыли неприкрытый ужас и паника. Он безумно водил рукой по простыням, голос его стал тихим:
— Иден…
Я сглотнула, не зная, что делать. Челюсть ныла, но это было ничто по сравнению с внутренними мучениями Торина. Измученные, горящие глаза встретились с моими, и он словно сдулся, став вполовину меньше того ветусианца, которым был несколько часов назад. Он сидел со сгорбленной спиной и поникшими плечами — лишь дрожащая тень гордого и сильного Командора.
— Я здесь, — сказала я, подползая ближе.
Руками с выступившими венами он обхватил меня, но скорее ища опоры, чем объятий. Его глаза были широко раскрыты, но взгляд оставался расфокусированным. Дыхание было шумным и тяжелым, будто он только что чудом спасся. Голова тяжело легла мне на плечо, тело пробивала дрожь.
Чувство вины сжало мое сердце так крепко, что оно забилось быстрее и яростнее, отдаваясь гулом в ушах. Перспектива проснуться пару раз из-за света внезапно показалась не такой уж плохой.
Я сидела так долго, не зная, замереть ли мне или прикоснуться к нему. Видеть его таким слабым, как я… Я же должна была злорадствовать? Вместо этого я чувствовала к нему обычную жалость.
— Я… — Его голос дрогнул, оборвался. Он сглотнул, прежде чем попытаться снова. — Я ударил тебя?
— Нет. — Ложь вылетела без колебаний.
Я провела пальцами по его волосам, ожидая, что они будут жесткими как щетина, но они оказались удивительно мягкими и послушно ложились туда, куда я их направляла. Он не просил не трогать его. Просто терпел без жалоб.
Усталость подкосила меня, тело изнывало под тяжестью его мускулистых рук. И все же я продолжала обнимать его, пока он не отстранился сам, отводя взгляд.
— Мне правда жаль, что я выключила свет.
Извинение вырвалось само собой. Это должно было остаться невысказанной мыслью, но вид сломленного Торина что-то во мне изменил. Сочувствие змеей проскользнуло сквозь ту огромную стену, которую я возвела вокруг себя.
Его мозолистые ладони, которые неделю назад прижимали меня к кровати, теперь мягко скользнули по плечам, укладывая меня на матрас.
— Теперь я готов.
Его резкие выдохи пронзали тишину, обжигая мою киску, когда он снова опустился между моих ног, быстро стянув трусики.
Только не это снова…
Существовало миллион причин, по которым я не могла наслаждаться сексом с Торином, начиная с того, что он — враг.
Я вцепилась в его волосы, дергая, толкая, оттягивая — делая все, чтобы он остановился. Но он лишь крепче обхватил мои бедра, разводя их шире, и твердо прижался туда губами.
— Я делаю тебе больно? — спросил он, и его горячее дыхание опалило мою киску.
— Нет, но…
— Тогда у меня нет причин останавливаться. — Его голос звучал хрипло и жадно. — Ты никогда не увидишь меня слабее, чем сейчас. Я не смог бы причинить тебе боль, даже если бы захотел.
Мне следовало сказать «нет». Но разве не этого я хотела? Чтобы он обрюхатил меня? Если он настаивает на куни перед этим, господи, да пусть делает. По крайней мере, сейчас он не отказывается от действий вообще. Возможно, это нужно ему, чтобы успокоиться. Я ничего не почувствую.
Ни. Че. Го.
Кончик его языка слегка вошел в меня, затем скользнул вверх к клитору, заставляя меня вздрогнуть.
— Я мог бы пробовать тебя на вкус всю ночь, и мне все равно было бы мало.
Что мне было делать с этим Торином, так непохожим на прежнего? С его прикосновениями, которые были настолько мягкими и нежными, что могли оказаться иллюзией?
Черт. Я уставилась в панельный потолок. Раз, два, три выступа. Резной цветок в центре с девятью лепестками, тремя листьями и маленьким еще не раскрывшимся бутоном. Я концентрировалась на каждой гребаной детали, убеждая себя, что не испытываю удовольствия. Меня здесь вообще почти не было.
Я не почувствовала, как он всасывает мой клитор в рот. Как он обнаружил, что я дергаюсь, когда он осторожно сжимает его губами. И я определенно не стонала только что, когда его губы прижались к моему лобку и заскользили вверх по тонкой ткани ночнушки.
Когда он поднялся, в зеленой глубине его глаз все еще таилась мука, но появилось и кое-что еще. Немой вопрос: «Можно мне овладеть тобой?».
Его член ткнулся в мой вход.
Торин завел одну руку мне под лопатки. Другой он обхватил мою щеку, заставляя смотреть ему в глаза.
— Ты все еще готова к этому?
По спине пробежала дрожь. Я заставила свою одеревеневшую шею кивнуть, глядя на этого огромного самца ростом за семь футов6, нависшего надо мной. Его мышцы были напряжены, вены на руках вздулись, когда он удерживал свой вес, чтобы не раздавить меня.
— Мне никогда не приходилось быть нежным