В груди разрослась пустота, и я подавила нахлынувшую жалость. Он не заслужил легкой смерти. Никто из них не заслужил ее после того, что они устроили. Захватывали всех подряд. Сгоняли людей на улицах, как скот. Убивали сопротивляющихся.
— И что? Пусть мучается. Мне-то какое дело? — я отвернулась, чтобы наконец найти аптечку. — Я точно не стану тратить на него пулю. Они могут услышать выстрел и найти нас. Я не собираюсь рисковать свободой ради того, чтобы он сдох побыстрее.
Его зрачки вернулись на место и тут же впились в меня.
— Анам гайл.
Слабый голос заставил меня почти замереть. Почти. Но я пересилила себя и шагнула на кухню, не зная, что через две недели эти слова изменят мою жизнь.
Глава 2

Иден
— Я не могу это есть, — сказала Макена, глядя, как я складываю стопкой лепешки-тортильи. — Ты там кукурузных не видела? У меня непереносимость глютена, от этой штуки меня раздует и обсыпет.
Я указала на промышленный холодильник рядом со мной:
— Проверь тот. Если понадобится, я оставила алюминиевую фольгу вон там.
Схватив зип-пакеты с рисом и фасолью, я запихнула их на дно найденного в одной из кабинок рюкзака. То, в чем раньше лежали выпендрежный «Макбук» и карта метро, теперь раздулось от провизии. Сверху легла аптечка, создав ровную поверхность для нескольких бутылок колы — я втиснула их так, чтобы молния не разошлась.
Макена шумно выдохнула, глядя на две палочки от мороженого, торчащие из самодельной шины на мизинце.
— Пусто. Придется иметь дело со спазмами в животе и зудящими красными пятнами на руках.
— Все лучше, чем зонд в заднице, — отозвалась я: наполовину неуместная шутка, наполовину вполне уместный страх. — У нас есть чипсы из тортильи.
Она приглушила кашель рукавом.
— В большинстве из них есть глютен.
Я застегнула молнию и прислонила рюкзак к стене.
— Ну, тогда авокадо. Что есть, то есть, Макена. Мясо мы взять не можем, а на одном луке далеко не уедешь. Газировка сейчас в любом случае важнее всего.
Она фыркнула, но в конце концов пожала плечами и пошла за мной из кухни обратно в зал. Ночь медленно меняла цвет с черного на сизо-серый, и знакомое напряжение снова сковало натруженные мышцы.
— Вот наш маршрут. — Я снова разложила карту метро на барной стойке и провела пальцем по разноцветным линиям. — Этот тоннель ведет в район, который еще застраивается, но станция там уже есть.
— А если они и в тоннелях?
— Тогда нам крышка, — ответила я тем же тоном, каким каждое утро заказывала капучино в «Старбаксе» на углу Третьей и Главной. — Если они в тоннелях, придется придумывать другой план. Но это наш лучший шанс — так мы сможем преодолеть мили, не высовываясь на открытое пространство.
Сложив карту в небольшой прямоугольник, я сунула ее в нагрудный карман робы целителя. Принт с красно-черными цветами выглядел нелепо в этом мире нависшего апокалипсиса. Но у нас был план. Не идеальный, но чертовски неплохой, учитывая обстоятельства.
Приспосабливайся и адаптируйся, как говорил отец.
Сейчас эти слова обрели смысл как никогда.
Я зашла за стойку и щелкнула выключателем кофемашины, позволив себе горевать, пока последние капли не затихли в стеклянном ковше. Конечно, твердила я себе, я делаю это ради мамы и папы. Хотя понятия не имею, живы они или мертвы.
Но, возможно, я горевала и по тому солдату в углу. Откуда бы он ни явился, какая-то мать теперь лишилась сына, а то единственное английское слово, что он произнес, было потрачено на меня совершенно впустую.
Я подошла к нему. Кровь на полу давно запеклась и уже отслаивалась чешуйками. Вчера я бы дала ему лет двадцать с небольшим. Но сейчас, с обескровленным лицом и затянутыми серой пеленой глазами, он выглядел на все сорок.
Странно, я его не убивала, но чувствовала себя убийцей.
Кофеварка тихо шипела. Землистый аромат напомнил о воскресеньях с мамой, о профитролях и местных сплетнях. Тогда я еще была местной. Внутри все сжалось от пустоты: неделю назад я пропустила ее звонок. Тогда это не казалось чем-то важным, я ведь собиралась перезвонить — теперь же это разрывало душу в клочья. Я не перезвонила…
Кхм…
Очередной приступ кашля Макены сотряс рукав ее свитера.
Теперь они случались все чаще. Я невольно втягивала голову в плечи каждый раз, когда она не успевала приглушить звук из страха, что нас услышат. За ночь ее дыхание стало таким тяжелым, что теперь она дышала с хрипом.
— Прямо через дорогу есть аптека. — Я подошла к окну, выглянула сквозь жалюзи на здание, где стальные защитные ворота заклинило на полпути. Мир полетел к чертям меньше чем за день. Разбитые витрины аптеки были тому доказательством.
Разумеется, торчки уже выгребли все самое интересное. Викодин, морфин, концерту. Но ингаляторы? Они вполне могли остаться, если только все астматики города не ломанулись именно в «Семейную аптеку Смита».
Макена достала две стандартные белые кружки и поставила их на кафельную стойку. Затем выставила между ними коричневую пластиковую корзинку с пакетиками сахара и подсластителя, а рядом — миску со сливками.
— Слишком опасно. Я не могу пойти, потому что они услышат мой кашель. И я не жду, что ты сделаешь это ради меня.
Я пожала плечами.
— Мне не трудно. Мы все равно не можем здесь долго оставаться, на одном кофе и болгарском перце не выживешь.
Но и бросить ее я не могла.
Мертвый солдат скоро начнет вонять на всю забегаловку. Эту мысль я оставила при себе, хотя была уверена, что Макене и самой хватит здравого смысла это понять. Нам просто нельзя здесь оставаться.
Я взяла кружку, которую она мне налила. Пар оседал влагой на губах и кончике носа. Было что-то уютное в том, чтобы прижимать горячую керамику к затекшим пальцам. Если не считать трупа за стойкой, на мгновение показалось, что все в порядке.
Нам повезло. Правда.
У нас хотя бы есть кофе.
И мы живы.
Удивительно, что электросеть все еще работала, учитывая, что мой телефон сдох, а СМИ замолкли через час после их высадки. Последний репортаж, который я помнила, — «Фокс Ньюс» показывали огромный корабль, зависший рядом с Эйфелевой башней. Скорее всего, на других континентах дела обстояли не лучше.
— Послушай, Макена, мы не можем здесь оставаться. Но с твоим кашлем и одышкой на каждом пятом шагу мы из города не выберемся. Дай мне принести