Лика Леонидовна не хотела лишний раз звонить внучкам, потому что ее тревога за Марию становилась почти неконтролируемой; она опасалась передать свое беспокойство девочкам. Однако Полина сама позвонила бабушке и спросила, почему та молчит.
– Жизнь так поменялась, – грустно сказала внучка, – раньше ты писала мне СМС, звонила раз в три дня. Теперь никому не интересно, как я.
– Что ты говоришь такое, солнышко!
– Говорю, что вижу. Отец ни разу не позвонил домой, а я читала, что административно задержанным разрешается звонить. Мама так и не объявляется, а теперь и ты перестала.
– Милая моя, – Лика Леонидовна почувствовала себя виноватой, – я не звоню, потому что у самой ужасное настроение. Не хочу портить и тебе.
– Так ты больше портишь тем, что про меня забыла… Я поняла, поняла, – торопливо сказала Полина, – ты тоже переживаешь из-за мамы. Но лучше звони, хорошо? Будем переживать вместе.
– Прости меня, дорогая девочка. Как ты там?
Полина вздохнула:
– Да все по-прежнему. Галка моросит. Бабушка к телефону все время бегает, а отец ни разу не позвонил нам. Представь, адвокату позвонил, а нам – нет.
– Какому адвокату? – насторожилась Лайковая. – Зачем ему адвокат?
– Ну ба, ты что, не знаешь? Чтобы лишнего на него не навесили и выпустили в срок. Он же у нас не забулдыга какой, все-таки крутой мэн, таких подоить любят… прости за грубость… Но как она могла пропасть, – резко переменила тему девушка. – Неужели действительно такая захватывающая командировка подвернулась? Ты же не веришь, что с мамой что-то случилось?
– Не верю, Полиночка. И ты не верь…
В этот же день Лику Леонидовну навестила давняя подруга ее дочери Алла Шумова; она крепко обняла ее прямо на пороге, потом сжала руки в своих и сказала:
– Хочу, чтобы вы знали: мы рядом.
– Спасибо. – Лайковая была тронута. – Я надеюсь, что скоро это закончится.
– Мы тоже очень надеемся. Вы хорошо держитесь, – отметила Шумова, – так и нужно.
– Как же иначе, – слабо улыбнулась Лика Леонидовна. – Конечно, с каждым днем все тяжелее…
– Как я вас понимаю! Мы тоже устали.
Алла Шумова работала в одной конторе с Марией, поэтому Лайковая понимающе закивала:
– Машенькины дела перекинули на вас, да? Дополнительная нагрузка? Еще и Томи, наверное, как в воду опущенный ходит, я говорила с ним…
– Не знаю насчет этого Томи, – неприязненно проговорила Шумова, – он даже не вызвался помогать. Вот кто не переживает! Это мы меняемся сменами, а иногда днем работаем, вечером копаем… А он даже ни разу не появился!
Лика Леонидовна подумала, что ослышалась.
– Где не появился? Что… копаете?
– Как – что? Мы же все, кроме беременных и Вукаса, волонтерим на свалке. Простите, конечно. – Шумова сокрушенно покачала головой. – Это звучит просто ужасно… Там требуются руки, и мы, в память о Маше… ведь так трудно найти расчлененное тело… Ох, простите…
– Постой, – перебила ее Лайковая, – о чем ты говоришь? Какое тело? Вы что, действительно ищете Марию на свалке?!
– Вы что… не знали?.. Господи!
Алла Шумова выпучила глаза и зажала рукой рот.
– Простите, – забормотала она, – простите… мне пора… извините…
– Алла, постой! Что за история со свалкой?! Мне говорили то же самое в полиции, но сватья сказала, что все это бред, я поверила ей! Алла!!
Поздно: Шумова справилась с нехитрым замком и, бормоча извинения и не дожидаясь лифта, уже сбегала вниз по лестнице. Лайковая, чувствуя, что ей тяжело дышать, бросилась к телефону.
Кимиров уже так освоился на полигоне, что не только узнавал бомжей-копателей, но даже успел познакомиться с непростой судьбой некоторых из них. Бродяга по прозвищу Буха, выглядевший как столетний, обросший мхом камень, – что, впрочем, не сказывалось на скорости и аккуратности его раскопок, – рассказывал о себе охотно. На свалку его привела лудомания [11]: после того как он продал квартиру, чтобы отыграться, Буха некоторое время жил в хостеле, потом – на улице, где зарабатывал на выпивку, собирая и сдавая жестяные банки. К выпивке он пристрастился, чтобы не видеть реальность. Однажды он крепко подрался за возможность разворошить мусорные баки с другим бомжом, после чего решил начать осваивать новые территории и нашел мусорный Клондайк.
Примерно так же на свалке оказался еще один бездомный, Фигу [12], получивший прозвище за знания о футболе. Он заложил свой угол в коммуналке, чтобы получить возможность поставить и выиграть в футбольном тотализаторе, лишился всех денег и долгое время, после того как его выкинули из жилища, ночевал под мостами, периодически получая побои – то от своих же, то от гопников, а то и от полиции. Однажды в поисках еды он набрел на свалку, где и остался, удивленный несметными богатствами, которые можно было обрести на ней, если не гнушаться лазить по местам погрязнее.
Маленький субтильный мужичок Жрака, которого Кимиров поначалу принял за грязную старую бабку, был тихим алкоголиком, которого выгнали из дома. «Жена замки сменила, – беззубо улыбаясь, пояснял он. – А потом хахаля привела, тот мне ребро сломал, когда я сунулся. Долго заживало». Жрака был шустрым и, несмотря на внешний вид, выносливым, и почти единственный из всех обитателей свалки ухитрялся подрабатывать: три раза в неделю разгружал вагоны. Иногда он брал шабашки в помощь по хозяйству жителям соседних со свалкой садовых товариществ или поселков; туда приходилось ходить пешком, и Жрака пропадал в такие дни надолго.
Всех обитателей мусорного полигона объединяло одно: въевшаяся грязь, недоверие к миру, дурной запах и чувство безысходности. Когда Киндер спросил, почему они не хотят попробовать начать все с нуля, обратиться в рабочие дома, постепенно восстановить документы или просто подкопить денег, чтобы начать прилично выглядеть и одеваться, на него посмотрели как на дурного. «На дядю горбатиться?» – спросил один бомж. «Чтоб я работал, а у меня деньги забирали?!» – изумился Жрака. На резонные возражения, что там будут кормить и давать какой-никакой, но ночлег под крышей и в кровати, а не в шалаше или в коллекторе, Буха ответил за всех:
– А свобода?
Кимиров не нашелся что возразить.
Когда он вводил в курс дела прибывшего сменить его Симонова, то предупредил, чтобы в душеспасительные разговоры с копателями он не лез: бомжи, поначалу общительные, чем больше рассказывают, тем сильнее становятся угрюмыми, замыкаются в себе. Симон кивал, но от одного уточняющего вопроса не удержался:
– Где же они все живут зимой?
– А мы однолетки, – заржал Буха, – зимой помираем! – Но снизошел до объяснения и рассказал, что зимой ничего не меняется; только надевают больше ветоши и тряпья, чтобы не