– Профессиональный интерес? В пустой закрытой гримерке? Ночью? – Он поднял бровь. – Интересно, что именно вы искали? Или, быть может, нашли?
Он знает. Он точно знает, что я что-то искала. Я махнула рукой в сторону трельяжа, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно:
– Просто я была в театре, проверяла кое-что по делу Воронцовой, – пожала плечами я. – Лика Сомова на допросе… – Я намеренно сделала паузу, собираясь с мыслями и давая ему понять важность. – Была крайне эмоциональна. Не просто нервничала – паниковала. Говорила что-то невнятное об опасности, о том, что чувствует чей-то взгляд. – Я намеренно преувеличивала и внимательно следила за его реакцией. – Вы же знаете, что Алису убили. И что Лика была ее соперницей. После такого поведения… я забеспокоилась. Решила заглянуть в театр, проверить, как она, поговорить, предупредить быть осторожной. Мог ведь и ей угрожать тот же человек? Но оказалось, она уже ушла. Я задержалась, осматривала коридор возле ее гримерки, окна… – Я жестом очертила пространство. – И вот случайно заглянула сюда. Проверить, все ли в порядке, нет ли чего подозрительного… знаков угрозы. – Я обвела фонариком комнату, свет скользнул по пуфику, столику, трельяжу. – Но, увы, кроме дорогих духов и тонны косметики – ничего. Никаких записок, знаков… ничего угрожающего. Я просто перестраховалась. Лика, видимо, просто на нервах после смерти коллеги. Понимаете, переживала за нее.
– По делу Воронцовой… – повторил он. – Вы все еще копаете? Несмотря на… очевидное? И на мои предупреждения о нежелательных последствиях для репутации театра?
– Мать платит, – ответила я просто. – И я выполняю работу. Пока не скажут остановиться. Или пока не найду правду. – Я посмотрела ему прямо в глаза, бросая вызов. – А правда, Артем Владимирович, она как грязь. Всегда всплывает. Как бы ее ни пытались замести.
Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. В его глазах мелькнуло что-то опасное – раздражение? Угроза?
– Философия детектива? Мило. Но жизнь сложнее, Татьяна Александровна. Иногда правда никому не нужна. Только боли прибавляет.
Я сделала шаг к двери, к нему, стараясь сохранять спокойствие.
– Но раз уж вы здесь, Артем Владимирович… – Я позволила легкой иронии окрасить голос. – Патрулируете свои владения по ночам? Или тоже кого-то ищете? Лику, например, – бросила я мяч ему.
Головин не ответил сразу. Он медленно прошел пару шагов вперед, его взгляд прилип к трельяжу, к тем самым дверцам, которые я только что закрыла. Он знал о тайнике. Чувствовалось. Его пальцы слегка постучали по косяку двери.
– Патрулирую? – Он усмехнулся коротко и без тепла. – Иногда. Особенно когда получаю… тревожные сигналы о незваных гостях. Проверяю систему безопасности. Перед завтрашней важной встречей с инвесторами. – Его объяснение текло гладко, как по маслу. Слишком гладко. – Что же до Лики… ее истерики меня не удивляют. Актерская натура. Но ваша «забота», – он повернулся ко мне, его взгляд стал тяжелым, аналитическим, – выглядит как минимум странно. Незаконное проникновение в закрытое помещение. Осмотр чужих вещей. А фальсификация? – Он сделал ударение на слове.
Я не дрогнула.
– Фальсификация? – Я слегка наклонила голову, изображая искреннее недоумение. – Я в перчатках не была. Сумку не открывала. Только смотрела. Поворачивала предметы, которые и так лежали на виду? Заглянула в открытый шкаф? Камеры, думаю, это зафиксировали? – Блеф на блеф. Я знала, что камер здесь нет. Кирьянов упоминал об этом. – Я пришла проверить безопасность человека, который вел себя как потенциальная жертва. Не нашла угроз – и ухожу. Все, что я видела, – это беспорядок в гримерке звезды. Ничего криминального. Ничего, что касалось бы дела Алисы. Я закончила. Теперь точно свободна? – Я посмотрела ему прямо в глаза, бросая вызов. – Или вызвать подполковника Кирьянова для протокола о «незаконном проникновении»? Он, кстати, рядом дежурит, ждет моего звонка. – Слабая угроза, но хоть что-то.
Его глаза сузились. Он явно взвешивал. Вызов Кирьянова сейчас ему был не нужен. Он снова усмехнулся – сухо, беззвучно. В этой усмешке было раздражение и… ледяное предостережение.
– Кирьянову хватает бумажной волокиты и без ваших ночных вылазок, Иванова. – Он наконец отступил от двери, жест «проходите» был исполнен холодного презрения. – Идите. И впредь – оставьте заботу о моих актерах мне. – Его взгляд снова метнулся к трельяжу, а потом вернулся ко мне, ледяной и обещающий. – И вам совет: не играйте в чужие игры. Особенно ночью. В темноте легко оступиться. Осторожнее на темных лестницах. Спокойной ночи.
Его слова висели в воздухе недвусмысленной угрозой. Я кивнула, не говоря ни слова, и вышла в коридор, чувствуя его взгляд на своей спине. Тяжелый, холодный, как прицел. Я не оборачивалась, шла ровно, спокойно, пока не свернула за угол. Только тогда позволила себе выдохнуть, прислонившись к прохладной стене. Колени дрожали.
Провал. Он не купился. Он что-то заподозрил. Уверена. Его вопросы, его взгляд на трельяж, его угроза… Он знал, что я искала что-то конкретное, связанное с ним или Ликой. И икона была все еще там. В тайнике. С поддельными завещаниями. Но теперь он точно прикажет ее убрать. Уничтожить. Улики висели на волоске, а я только что дернула за него изо всех сил.
Я почти бегом спустилась по лестнице, выскочила на улицу через черный ход. Ночь встретила меня холодным ветром и моросящим дождем. Я достала телефон и дрожащими руками вызвала такси.
В машине я прижалась лбом к холодному стеклу. Фонари мелькали желтыми пятнами по мокрому асфальту, ритмично отсчитывая секунды до катастрофы. Головин знает. Икона обречена. Мысль билась, как птица о стекло. Если Кирьянов придет утром с обыском… Сотрудники ворвутся в гримерку Лики – тайник будет пуст. Лика с невинными глазами скажет: «Какая икона? Не понимаю!» Головин предоставит железное алиби. Все рассыплется как карточный домик. Но хуже другое: сам факт обыска будет сигналом. Головин и Лика поймут – я что-то нашла ночью. Я вывела полицию на их тайник. Моя осведомленность станет очевидной. Я буду в еще большей опасности. А они… они просто перенесут улики. Уничтожат. Исчезнут навсегда в своих криминальных лабиринтах. Правда о смерти Алисы, о земле под монастырем – все канет в Лету.
Ветер завывал в окна такси, вторя вихрю в моей голове. Прямой удар – самоубийство. Нужен обходной маневр. Нужно спровоцировать их на ошибку до того, как они успеют среагировать на угрозу обыска. До того, как улики исчезнут или переместятся. Страх – их слабость. Тщеславие Лики – ее ахиллесова пята. Головин? Он уверен в