– Танюх, – сказал он, поправляя микрофон в ухе, – мы брали и не таких. А здесь – два подозреваемых, без оружия, в закрытом помещении. – Он сделал паузу. – Хотя… пистолет с собой взяла?
Я молча кивнула, слегка приоткрыв сумочку, где лежал «макаров». Крестик Светланы Петровой тихо звякнул, ударяясь о металл.
– Ну вот. На всякий случай. – Киря взглянул на часы. – Пора занимать позиции. Они могут появиться в любой момент.
Я кивнула, в последний раз окинув взглядом зал. Тени оперативников были едва заметны – идеальная маскировка. Все было готово к спектаклю, где главную роль предстояло сыграть призраку убитой актрисы. Оставалось только дождаться, когда занавес поднимется.
Мы с Кирьяновым зашли за кулисы. Пора было и мне взглянуть на «Алису» вживую, а затем занять свою позицию в этой постановке.
«Алиса» была в том самом платье Джульетты. Она стояла рядом с гримерным столиком. Когда я увидела ее, у меня перехватило дыхание. Катя, студентка театрального, была поразительно похожа – тот же разрез глаз, форма губ, даже манера держать голову.
Она нервно поправила кружевной воротник платья, ее пальцы нервно сжимали тот самый стеклянный флакон-реплику с прозрачной жидкостью – сценический реквизит «яда», выпитого Джульеттой в финальной сцене.
– Мне сказали, это важно, – робко улыбнулась Катя.
Я положила руку ей на плечо, пытаясь передать уверенность.
– Важнее некуда, – ответила я, аккуратно поправляя ей прядь белокурых волос, выбившуюся из-под жемчужной сетки. – Сегодня ты сыграешь роль всей своей жизни. Ты готова? – спросила я тихо. – Помни, тебе не нужно ничего говорить. Только появиться в нужный момент и посмотреть на Лику. Все остальное сделаем мы.
– Я… я постараюсь, – прошептала она, глядя на меня широко раскрытыми глазами. – Просто… это так странно. Играть мертвую девушку, которую я знала лично…
– Все будет хорошо, не переживай, ты справишься, – сказала я с уверенностью в голосе.
Катя глубоко вдохнула и кивнула, ее лицо внезапно стало спокойным – актерский навык брал верх над волнением. Она стояла с тем же характерным легким наклоном головы набок, что и Алиса, словно прислушиваясь к далекому эху. Ее черты, подсвеченные тусклым светом кулис, казались еще более поразительными: белокурые волосы, уложенные в сложную прическу эпохи Возрождения с нитями жемчуга, обрамляли бледное лицо с огромными, казалось бы, распахнутыми навстречу миру глазами – точь-в-точь как у Воронцовой.
На ней было то самое платье Джульетты – роскошное творение из темно-бордового бархата, расшитое золотыми нитями и бисером. Лиф, стягивающий стан, украшали жемчужные пуговицы и золотая вышивка в виде виноградных лоз. Широкие рукава, разрезанные от локтя, обнажали подкладку из золотой парчи и белоснежную нижнюю рубашку с тончайшими кружевными манжетами. А вокруг шеи в несколько рядов лежал жесткий кружевной воротник «мельничный жернов», создавая хрупкий и величественный контур. Платье шуршало при каждом ее движении, напоминая о сцене и той, что носила его последней.
Кирьянов, стоявший у двери, вдруг резко поднял руку, привлекая наше внимание, прислушиваясь к сообщению в наушнике. Его лицо стало сосредоточенным.
– Лика только что вошла в театр, ее направили сюда, Головину охрана тоже сообщит, что его ждут в главном зале, когда он придет, – быстро сообщил он. – Охрана дает сигнал. Пора начинать.
Я резко кивнула, поворачиваясь к Кате:
– Запомни: когда услышишь сигнал – три коротких звонка, – выходи на сцену. Медленно. Смотри только на Лику. Ничего не говори.
Катя кивнула.
– Опустить кулисы! – скомандовала я шепотом технику, стоявшему у пульта.
Тяжелые красные бархатные занавеси медленно поползли вниз, скрывая сцену от пустого зала. Я бросила последний взгляд на нашу «Алису». Девушка стояла неподвижно в своем великолепном и немного жутком наряде, ее профиль в полумраке кулис был пугающе точен. Она не просто выглядела похожей – она воплощала Алису Воронцову, перенесенную из прошлого, с ее осанкой, манерой держать голову и этим взглядом больших, будто бы вечно удивленных глаз.
– По местам, – прошептал Кирьянов, уже направляясь к своему посту у аварийного выхода.
Я заняла позицию за колонной в глубине зала, откуда могла видеть и сцену, и вход. Мои пальцы непроизвольно сжали «макаров» в сумке.
Дверь в глубине зала скрипнула. Лика вошла нерешительно, озираясь. Ее лицо, обычно безупречное и холодное, было бледным, в глазах – недоумение и тревога. Охранник у входа (один из наших) сделал почти незаметный жест рукой в нашу сторону – сигнал. «Сработало», – пронеслось у меня. Мы дали ему указание: сказать Лике, что ее срочно ждет Головин в главном зале для обсуждения «непредвиденных изменений в графике инвесторов». Повод был достаточно срочным и правдоподобным, чтобы заманить ее одну, до прихода самого Головина.
Она медленно шла по центральному проходу, ее шаги гулко отдавались в тишине. Высокие каблуки стучали по паркету, как метроном. Она выглядела потерянной, нервно поправляла прядь темных волос, ее взгляд скользил по пустым рядам, сцене, затянутой тяжелым бархатным занавесом. В ее осанке не было привычной уверенности примадонны – только напряжение и вопрос.
– Артем? – Ее голос, обычно звонкий и властный, прозвучал неуверенно, сдавленно. – Артем, ты здесь? Охрана сказала… что ты ждешь.
Тишина была ей ответом. Она остановилась в нескольких метрах от сцены, прямо в луче прожектора, который не должен был быть включен. Кто-то из наших тихо дал свет – узкий столб холодного белого света выхватил ее из полумрака, как актрису на пустой сцене. Она вздрогнула, замерла, инстинктивно прикрыв глаза ладонью от внезапного света.
Три резких звонка прозвучали в гробовой тишине зала, словно колокола, отмеряющие начало последнего акта. Звук вибрировал в пустом пространстве, отражаясь от бархатных кресел и позолоты лож. Воздух сгустился, наполненный пылью и предчувствием.
Занавес медленно, бесшумно пополз вверх. Не сцена открылась взгляду, а бездна темноты. И из этой темноты, как призрак, материализовалась фигура в роскошном темно-бордовом платье Джульетты. Катя стояла неподвижно, ее лицо, подсвеченное снизу слабым лучом, было мертвенно-бледным. Безмерные распахнутые глаза смотрели прямо на Лику. Сходство было леденящим. Она не просто стояла – она парила в полумраке, воплощение прошлого, вернувшегося за ответом.
Лика ахнула. Звук был коротким, хриплым, полным чистого животного ужаса. Она отшатнулась, споткнулась о ножку кресла и упала на колени, не сводя широко раскрытых глаз с фигуры на сцене. Ее рука вцепилась в спинку кресла, костяшки побелели.
– Не-ет… – вырвалось у нее шепотом, больше похожим на стон. – Это… это невозможно… Алиса?..
«Алиса» не шелохнулась. Только ее взгляд, глубокий и бездонный, прикованный к Лике, казалось, впивался в самую душу.
И тогда в Лике что-то надломилось. Страх, вина, месяцы подавленного кошмара вырвались наружу, подпитанные жуткой галлюцинацией или чудом.
– Я