Я рванулась с места, сжав в руке «макаров». Мимо Кирьянова, который пытался понять, куда я несусь. Он встретился со мной взглядом, его глаза были полны тревоги и вопроса, но он физически не мог оторваться – один неверный шаг, и Головин мог вырваться.
– Киря! Здесь кто-то есть! – бросила я на ходу, не останавливаясь. – Он забрал документы! Серафим! Я задержу его! Заберите Головина!
Я не стала ждать ответа. Повинуясь инстинкту, я рванулась в погоню. Тень скользнула в боковой арочный проем слева, тот, что вел не к выходу, а в глубь театрального хозяйства – в царство складов старых декораций и технических помещений.
Подземный ход, в который я вбежала, был низким и сырым. Воздух был спертым и густо пах старым деревом и краской. Света почти не было, лишь аварийные лампы, развешанные по стенам через каждые двадцать метров, отбрасывали жутковатые желтые круги на каменную кладку. Я бежала, пригнув голову, спотыкаясь об ящики с бутафорией и рулоны старых ковров, сваленные в беспорядке. Где-то впереди упругими, уверенными шагами удирал мой невидимый преследуемый. Он знал путь.
Погоня длилась недолго, может быть, две, от силы три минуты, но каждая секунда в этом давящем подземелье казалась вечностью. Впереди блеснул тусклый дневной свет. Аварийная дверь, ведущая на набережную, была распахнута настежь. Я выскочила на улицу, меня ослепил резкий свет, в лицо хлестнул ветер с реки.
Мужчина был уже метрах в пятидесяти, бежал к высокому арочному мосту. И теперь, при свете дня, я смогла его разглядеть.
Невысокого роста, поджарый, одетый в темный, облегающий спортивный костюм, не сковывавший движений, и черный плащ. На лице – белая безликая маска из тонкого пластика или керамики, без прорезей, скрывавшая все черты. На руках – черные перчатки. В одной он мертвой хваткой сжимал кожаную папку-планшет с металлическими уголками – те самые документы. Он бежал с неестественной, почти кошачьей легкостью, его силуэт казался почти невесомым против громоздких конструкций моста.
Мы выбежали на мост. Задыхаясь, он остановился у самого парапета, обернулся ко мне. Ветер яростно трепал ткань его плаща.
– Стой! – закричала я, поднимая пистолет. – Бросай папку! Руки за голову!
Фигура остановилась у самого парапета. Медленно обернулась. Белая маска Серафима смотрела безмятежно и страшно. Человек поднял руку с папкой… и резким движением швырнул ее вниз, в бурлящую воду! Кожаный планшет мгновенно намок и пошел ко дну, но десятки листов поддельных завещаний и документов, вырвавшись на свободу, закружились в воздухе. Ветер подхватил их и понес над водой, как стаю белых испуганных птиц. Они падали на темную воду, намокали, тонули, превращаясь в ничего не значащую мокрую бумагу.
– Нет! – вскрикнула я, инстинктивно сделав шаг вперед. Это была улика! Последнее доказательство схем «Серафима»!
Он медленно покачал головой. И заговорил, и его голос… его голос, искаженный маской и напряжением, показался мне до жути знакомым.
– Напрасно, детектив. Напрасно лезла в чужую драму. Правда – как эта река. Она кажется сильной, но она несет только смерть и забвение. Она похоронит тебя, как похоронила Алису. Как похоронила Светлану. Как похоронит всех, кто к ней лез!
– Кто ты? – потребовала я ответа, делая шаг вперед. – Сними маску! Покажи лицо!
Он рассмеялся коротко и сухо. Поднося руку к маске.
– Лицо? Лицо «Серафима»? Его нет. Есть только тень. И месть. И справедливость, которую вы все растоптали. Прощай, праведный детектив. Твои кости не спасут тебя от глубины.
Он сделал шаг назад. К спине его приблизились перила моста. Еще шаг – и он окажется в пустоте.
– Нет! Стой! – Я бросилась вперед.
Но было поздно. Падая, он одним четким и резким движением сорвал маску с лица. Это не было самоубийством. Это был расчетливый побег. Полет казался бесконечным. Черный плащ развевался, как крылья падшего ангела. Потом – глухой всплеск. Темная вода сомкнулась над ним, а на мелкой ряби покачивалась та самая белая маска. Пустая, безликая, она дразнила меня своим немым вопросом.
Я стояла, вцепившись пальцами в холодный камень парапета, и не могла пошевелиться.
На мосту появились люди – прохожие, привлеченные криками. Кто-то звонил в полицию. Я не отрывала взгляда от плывущей по течению маски. Белый лик Серафима казался насмешкой. Праведный путь привел меня к краю бездны.
Кто скрывался под этой маской? Это был не монстр, не мифический Серафим. А человек. Возможно, тот, кто всегда был рядом. Тот, с кем я могла пить утренний кофе, с кем могла делиться мыслями, кому могла доверять. Люди ведь так искусно носят свои маски каждый день, что порой и сами забывают, где заканчивается роль и начинается их настоящее «я». Самый близкий в один миг может обернуться абсолютно чужим, незнакомым существом, и от этого осознания мир рушится, почва уходит из-под ног. Мы никогда по-настоящему не знаем тех, кто нас окружает. Мы знаем лишь их реплики, их тщательно отрепетированные роли в нашем общем спектакле. И каждый новый день мы просыпаемся немного другими, надевая нужную личину, и даже не замечаем, как она прирастает к коже.
Множество мыслей проносилось в моей голове, пока я смотрела на водную гладь, ожидая, где и когда вынырнет Серафим, чтобы знать направления для дальнейшего поиска.
Я узнала этот голос.
Я знала его.
Но не могла вспомнить, чей он.
Память, коварная и избирательная, упрямо блокировала узнавание, оставляя на поверхности лишь тембр голоса, который не был привязан ни к одному имени, ни к одному лицу. Он был просто Голосом. Обезличенной угрозой. Безликой загадкой.
Единственное, что осталось, – эхо в тишине моего сознания. Знакомое… до мурашек знакомое… но чье?
И от этой неопределенности, от этого леденящего осознания собственной слепоты по спине побежал не просто холод – настоящий мороз одиночества и всепоглощающего страха.
Глаза впились в водную гладь, пытаясь уловить малейшее движение, пузырь воздуха, всплеск – признак того, что он вынырнет. Я должна была увидеть, в каком направлении он поплывет. Но река была темной, холодной и безмолвной, словно поглотила его без следа.
– Вот ты где! Еле нашел! – над самым ухом прозвучал сдавленный, запыхавшийся голос. На плечо легла тяжелая рука, заставившая меня вздрогнуть и вырваться из оцепенения. Это был Кирьянов. – Что случилось? Нашла Серафима? Где он?
Я медленно отвела взгляд от воды и посмотрела на него. Его лицо было бледным, нос распух и покраснел, под левым глазом наливался синяк. Он дышал тяжело, видимо, бежал сюда через весь театр.
Я не ответила на его вопросы. В голове гудело. Автоматически, перекрывая собственный шок, я спросила:
– Лика? Головин? Задержаны?
– Да, черт