Кирьянов посмотрел на меня серьезно, без тени иронии, и кивнул.
– Обещаю. Вернем. В монастырь. В честь Алисы, Светланы… и всех, кто до конца борется за правду и не уступает. Это меньшее, что мы можем сделать.
Подъехало такси. Я кивнула Кирьянову, открывая дверь.
– Спасибо, Владимир Сергеевич. За все.
– Не за что, Татьяна Александровна, – улыбаясь, сказал Киря, – в этом есть и ваша заслуга.
Я села в машину, оставляя особняк и его тайны позади. Впереди меня ждала Ольга Воронцова. И еще одна исповедь.
Глава 13
Цена правды
Такси медленно ползло по вечерним улицам, утопая в рыжем свете заката. Город за окном казался чужим и отстраненным, как декорация к спектаклю, который вот-вот должен был начаться. Самому важному и самому тяжелому спектаклю в моей жизни.
Я заранее договорилась о встрече. Ольга Петровна ждала. В трубке ее голос звучал тихо, почти безжизненно, но в нем чувствовалась та самая стальная нить, что заставила ее когда-то не поверить в самоубийство дочери и обратиться ко мне. Материнское чутье. Оно не обманывает никогда.
Я смотрела в окно, собираясь с мыслями, выстраивая в голове фразы, подбирая слова. Нужно было говорить правду. Всю. Без прикрас, без смягчений. Она заслужила это. Она была единственным человеком, который не сдался, не испугался системы, не поверил в удобную для всех ложь. Она боролась за правду о своей дочери до конца, и теперь я должна была положить эту правду к ее ногам. Горькую, уродливую, но – правду.
«Какими бы мы ни были, наши родители всегда на нашей стороне», – пронеслось в голове. Всегда горой за нас. Даже когда мы ошибаемся, даже когда идем не туда. Они могут ругаться, могут не понимать, но в решающий момент именно они окажутся единственными, кто будет сражаться за нас до последнего вздоха. Мысленно, душевно, всем сердцем. Ольга Петровна доказала это.
Машина остановилась у знакомого подъезда. Я сделала глубокий вдох, вышла и поднялась на нужный этаж.
Дверь открылась почти сразу. Ольга Петровна стояла на пороге. Казалось, она постарела на десять лет за эти дни. Выглядела хрупкой и беззащитной, но в ее позе читалась невероятная сила духа. Глаза были огромными, пустыми, ввалившимися в темные круги бессонных ночей. Но в их глубине все еще теплился крошечный несгибаемый огонек надежды.
– Татьяна Александровна? – прошептала она, и в ее голосе слышалось и ожидание, и страх.
– Да, Ольга Петровна. Я сказала, что приду.
Я вошла. В маленькой уютной гостиной пахло травами, чаем и лекарствами. На столе, в самой середине, стояла фотография Алисы в роли Джульетты. Улыбающаяся. Сияющая. Живая.
Я села напротив нее, глядя прямо в ее глаза. Нельзя было давать слабину. Нельзя было позволить эмоциям взять верх. Она ждала правды, а не жалости.
– Да, Ольга Петровна, – начала я тихо, но очень четко. – Убийцы задержаны. Лика Сомова и Артем Головин. Они действовали по приказу… – Я сделала небольшую, необходимую паузу, давая ей подготовиться. – По приказу Станислава Борисова.
Она не шелохнулась, лишь глаза ее стали еще больше.
– Он… отец Алисы. И он – тот, кого называли «Серафимом». Это он организовал убийство Светланы. И… смерть Алисы. Ради наследства. Ради земли.
Я говорила ровно, без пафоса, просто констатируя ужасающие факты. Смотрела, как каждое мое слово отзывается в ней болью, но и… странным облегчением. Ибо неизвестность всегда страшнее даже самой горькой правды.
Она медленно покачала головой, и по ее щекам беззвучно потекли слезы. Не истеричные рыдания, а тихие, бесконечно печальные слезы матери, принявшей наконец всю полноту потери.
– Спасибо, – выдохнула она, и в этом слове была вся ее измученная душа. – Спасибо, что сказали. Теперь… теперь я знаю.
Она знала. Цену материнской правды. И цену материнской любви, которая сильнее любой лжи, сильнее любой смерти. Ее борьба закончилась. Но ее любовь – осталась. Навсегда.
Я молча достала из внутреннего кармана куртки маленький, потемневший от времени серебряный крестик на такой же старой цепочке. Он был теплым от тепла моего тела.
– Дело скоро закроют официально, – тихо сказала я, протягивая его Ольге Петровне.
Она вздрогнула, увидев его. Ее пальцы, дрожащие и осторожные, протянулись вперед и сомкнулись вокруг крестика. Она взяла его, сжала в ладони так крепко, будто это была сама жизнь, и прижала к сердцу. Ее глаза закрылись, и по лицу разлилось странное, умиротворенное спокойствие, смешанное с бесконечной печалью.
«Она теперь спокойна», – подумала я, глядя на нее. И в тишине комнаты, наполненной многообещающей тишиной, это прозвучало как обет. Как клятва о прекращении борьбы и обретении наконец горького, но настоящего покоя.
– Лика и Артем Головин сядут в тюрьму. Все участники ответят за то, что сделали с Алисой. Некоторые… некоторые уже ответили сполна.
Я посмотрела на ее сжатый кулак, в котором был этот маленький кусочек металла, видевший так много боли.
– Я считаю правильным, чтобы этот крестик, который проделал такое долгое и страшное путешествие, теперь был у вас. Как память. Память о действительно праведном пути. Вашем пути. Пути матери, которая не сдалась. – Мой голос нашел какую-то новую тихую силу. – И как надежда. Надежда на то, что нужно верить в лучшее будущее. Он принадлежал Светлане. И ее дочери, Алисе. Они, я уверена, верили в лучшее, несмотря ни на что. Пусть он теперь хранит вас.
Ольга Петровна подняла на меня глаза, полные слез, но в них уже не было прежней беспомощности. Была решимость. Больная, истерзанная, но – решимость.
– Этот крестик… как символ веры, – прошептала она, наконец разжимая пальцы и глядя на него. – Не только религиозной… а веры в то, что правда всегда сильнее. Спасибо вам.
– Вы должны жить, Ольга Петровна, – сказала я твердо, вставая. – Ради нее. За нее. Проживать каждый день и каждую минуту и за нее тоже. Чтобы ее жизнь, ее мечты, ее талант не остались просто строчкой в уголовном деле. Чтобы они продолжались в вас.
Она кивнула, снова сжимая крестик в ладони, прижимая его к груди.
– Я постараюсь. Я обещаю.
Я вышла из ее квартиры, оставив ее одну с ее горем и новой, хрупкой, но все же надеждой. Моя работа здесь была закончена. Мы попрощались как старые подруги, которые видели многое в жизни.
Каждое дело