– Довериться еще одной лжи? Чем ты лучше него? – нахожу в себе силы огрызнуться. – Вы оба одинаковые! – на самом деле, когда говорю это, мои глаза не перестают изучать лицо мужчины.
– Мне не пришлось бы открывать клетку, если бы ты с самого начала просто ела свой чертов стейк! – шипя, с ненавистью выплевывает Томас. Я стараюсь не впускать чувство вины в свою и без того израненную зрелищами душу и вместо этого перехожу в наступление, сужая глаза.
– Ты его сын, так ведь?
Его рот кривится от чего-то, похожего на отвращение, но в отличие от первого дня нашего знакомства оно не направлено на меня. Несколько долгих секунд он просто молчит, а потом отступает к двери.
– Лучше сделай, как я сказал, пока не пожалела еще больше.
С этими словами он уходит, закрывая дверь с тихим щелчком.
Когда дверь открывается снова, я сижу перед зеркалом, глядя перед собой, но не улавливая отражения. Мне надоело смотреть на себя уже давно, поэтому просто пялюсь в пространство, понятия не имея, который час и сколько вообще прошло времени. Я теряюсь в нем, как будто попала в сильнейшее по силе гравитационное поле, где прошлое, настоящее и будущее не просто перемешались, а, кажется, вовсе перестали существовать.
– Как кстати, что ты проснулась, Куколка, – воркует Маршалл. – Только посмотри, как тебе идет розовый. Он делает твое лицо более здоровым.
Он не один, тащит за руку незнакомую мне девушку, одетую в полупрозрачную сорочку до колен, ткань которой не скрывает синяков и ссадин, но в отличие от других девушек эта не выглядит грязной. Ее темные распущенные волосы, скорее всего, недавно вымыты, они спадают на плечи влажным водопадом, а голова опущена, так что я не вижу ее лица.
Маршалл грубо толкает ее на кровать и скалится, его единственный глаз устремлен на меня. Не говоря ни слова, он принимается расстегивать пиджак, затем отбрасывая его в сторону, а после довольно улыбается, наслаждаясь тем, как в страхе дрожит пленница. Я отворачиваюсь, не в силах даже предположить, что он задумал.
– Повернись и смотри, иначе я сделаю то же самое и с тобой, – вот что он говорит, прежде чем снять с себя рубашку и взяться за пояс брюк. Мои глаза расширяются, и независимо от того, как сильно я мечтаю ослепнуть, ощущение такое, будто кто-то вколачивает гвозди в мои зрачки, прибивая их к месту. Это не может быть по-настоящему. Моя голова поворачивается в сторону ванной комнаты, но взгляд остается неподвижным. Интересно, что случится, если рвану туда и запрусь? Успею ли вообще добежать до унитаза или меня вывернет прямо на пол? Нет, все это только разозлит его, тогда он отыграется на бедняжке.
Хватая девушку за лодыжку, Маршалл тянет ее ближе к себе, противно насвистывая. Она не сопротивляется, не кричит, просто лежит, как безвольная застывшая игрушка в его руках, а единственный признак того, что ей, как и мне, ненавистно происходящее – слеза, стекающая по щеке.
Что бы он ни делал, закрой рот и молчи.
Я не могу, не могу просто сидеть и ничего не делать, не пытаться помочь… Хватаю острую заколку, лежащую на столе, и бросаюсь на полураздетого Маршалла, замахиваясь и нанося удар. Он реагирует быстрее, чем я могу осознать, бьет меня сначала по руке наотмашь, затем по лицу, и еще раз так сильно, что звезды вспыхивают перед глазами.
– Какая же ты глупая, Куколка! – свирепо кричит он. – Полюбуйся на последствия своих действий! Ты научишься быть послушной.
Оседаю на пол, прислонившись спиной к стене и стараясь не потерять сознание, я должна убедиться, что он не убьет девушку за мою выходку. Поэтому мне ничего не остается, кроме как смотреть. Пытаюсь думать о звездах, представляя ночное небо и яркие сияющие точки, но картинка то и дело сменяется настоящим. Это отвратительно, гадко, чудовищно, мерзко… И это ломает что-то глубоко внутри меня так сильно, что вместо хрипов и стонов этого отродья я слышу другой звук. Нет, не крики девушки (она молчит, это я всхлипываю и умоляю за нас двоих), а звук, который пронзает мои внутренности, заглушает все. Тот, с которым часть моей души навсегда раскалывается.
Глава 22. Хайден
Черная всепоглощающая ярость кипит под кожей, с каждым сказанным словом, с каждым всхлипом и дрожанием ее губ становясь все темней. Мои руки, лежащие на талии Розмари, напряжены настолько, что вряд ли существует способ разжать эту хватку. Большими пальцами вычерчиваю круги на гладкой коже – это стало моим любимым навязчивым движением. Слева под ребрами есть небольшой шрам, и я уделяю ему особое внимание, запоминая каждую деталь.
Розмари продолжает говорить, сверля невидящим взглядом мою шею, а я тем временем не могу перестать смотреть на ее лицо, такое прекрасное, полное горя и разрушительной скорби. Все это просачивается внутрь меня, слетая с розовых губ, очерченных клеткой из шрамов. Там было восемь нитей, расположение которых я тоже запомнил в день, когда нашел Розмари в «кукольном домике». Шестнадцать затянувшихся отверстий – символ ее молчания, но я и не подозревал, что его ритуальный смысл для нее куда глубже, чем просто страх за близких, рожденный из воспоминаний. Эта невероятная девушка носит в себе глубочайшую травму, но не позволяет ей одержать верх.
– Он делал по-настоящему ужасные вещи, заставляя меня быть свидетельницей каждой из них. Я так и не решила, что в этом было самым чудовищным: мое чувство вины перед каждой из этих девушек или животный страх за собственную жизнь. Знаешь, я ведь не раз благодарила бога за то, что не оказалась на их месте. Разве это не делает меня жалкой?
Моя рука поднимается к лицу Розмари, костяшки пальцев скользят по нежной коже под глазом, смахивая слезы.
– Наша планета – единственная в Солнечной системе, не названная в честь бога, вот насколько мы далеки от него, Морская Роса. Ты была беззащитна, напугана и сломлена, и тот факт, что ты не мечтала оказаться следующей, говорит лишь о твоей воле к жизни. Не мни себя злодейкой только за то, что выживала, пока кто-то другой страдал, ведь в нас заложены борьба и инстинкт самосохранения, и я, блять, чертовски рад, что твои работали на полную. Немногие способны подавлять врожденные импульсы благодаря мышлению, морали и самодисциплине.
– Но ты умеешь. Как ты это делаешь? С