Если бы у кого-то рядом в это время в телефоне случайно включился диктофон, то наше общение с заведующей рентгенхирургией (моей ровесницей) в процессе пункции и катетеризации этих сложных вен вполне можно было бы, даже не меняя наших интонаций, вмонтировать в новый фильм 24/7 для озвучки сцены адюльтера. Как вдруг реплика зашедшего в операционную главного хирурга.
– Таня, я уже здесь. А че это вы тут… делаете?
Чтобы избежать ненужных объяснений, я быстро заинтубировался (то есть под наркозом поставил трубку в трахею и подключил пациентку к ИВЛ). Гемодинамика была стабильна, несмотря на ограниченные ресурсы сердечного выброса.
Завели через пищевод датчик для эхокардиографии с помощью ларингоскопа Макинтоша, следом пошел пропофол через инфузомат – и я выдохнул, потому что главный рентгенхирург, похожий на хан-бая, сложа руки на своем необъятном абдоминальном компартменте [99], уже руководил продвижением «пиктейла» и командовал:
– Пейсинг – ON! – 180 уд/мин! Пейсинг OFF! (Включить – выключить кардиостимулятор.)
Тем временем АД у нашей пациентки сперва ожидаемо рухнуло до нуля, а затем стало постепенно повышаться от 40/20 -50/30 -70/40 до почти нормального 90/50 мм рт. ст. Обошлись без подключения норадреналина… Не ушатанная же бабушка! Но…
– Что, не идет клапан? Тань, попробуй так… Анестезиолог! Пейс к ON – OFF! (Это мне: сделать вкл – выкл.)
– Есть пейс и ON и OFF! И АД – норм. (Как заказывали.)
Только я почему-то слышу то, что сам думал, когда не мог завести катетер в jugularis: «Какая-то она вся кривая!»
(И не говорите, великий Батый-хан! Мы тут с Таней полтора часа до вашего приезда так натрахались!)
– Все! Встал нормально!
– Да, я сама вижу…
Это они, наверное, про аортальный клапан?
– Костя, у тебя же все нормально? Попробуй ее разбудить на столе…
(Как скажешь, дорогая…)
Все хорошо, бабушка едет в палату на самдыхе со свежим потоком, а через два часа после экстубации уже начинает кушать компот и о нашем горячечном шепоте в операционной не помнит. Короче: уходя, гасите свет и не забывайте о реланиуме!
На мое следующее дежурство, согласно установленному годами графику «понедельник – среда – пятница», в Центре сердечно-сосудистой хирургии им. всех святых, как пел Высоцкий, «как-то вдруг вне графика случилося несчастье»: поступивший на операцию пациент начал умирать в пятницу вечером, не дожидаясь консилиума понедельника. Так бывает.
Но на этот раз я дежурил с коллегой, внешность которого и правда соответствует классификации итальянского криминалиста сеньора Чезаре. Дабы не выпячивать себя перед читателями, осознанно не буду стебаться, потому что и сам не такой уж и superstar. Короче, хирурги запросили консультацию «на этаже», и мой коллега – старший реаниматолог смены – пошел смотреть больного. Тут надо пояснить гражданским читателям, привыкшим смотреть на красивых девушек (и, если хватит денег, не только смотреть), что идти смотреть больного «на этаже» в Центре ССХ надо с мешком Амбу, тревожным чемоданчиком и дефибриллятором. Наверное, мой коллега вспомнил об этом, когда увидел синего задыхающегося больного в положении ортопноэ [100]. Тревожный звонок и ожидаемый прерывистый голос в трубке: «Срочно переводи кого-нибудь, у нас спуск с этажа!» – и он отключился.
Спуск в лифте и перевод тяжелого больного с острой сердечно-легочной недостаточностью по темным коридорам Центра им. всех святых как-то не бился с безопасностью в анестезиологии. Мы же на войне! Поэтому мат-перемат, шашки наголо – и тарантас заруливает в палату…
У нас все готово: контур собран, и аппарат включен, наборы для ЦВК [101] готовы.
А клиент и вправду такой, как нам нравится! – уже в гипоксической энцефалопатии с низким АД, но вполне еще курабельный [102]. Интубируем на каталке, как и привезли – на боку, подключаем к ИВЛ со 100 % O2, затем – на спину, валик под позвоночник, и ординатор – умница и красавица – сразу ставит v.subclavia dextra по незабвенному Сельдингеру, вторая помогает мне с интродьюсером для ЭКС в v.jugularis interna dextra – и тоже легко и непринужденно! Больной розовеет, а мой старший реаниматолог багровеет.
– Не так шьешь, не так дышишь (это о катетерах и параметрах ИВЛ)! И вообще: кто вы здесь такие – все знаете, все умеете?
(Шли бы вы, папаша!)
Действительно, после такого стресса кое-кому надо набухаться и, простите, прос**ться (или наоборот). Потому как, будь мы в несвятых центрах высоких медицинских технологий, начмеды и зав. ОРИТами могли бы и спросить любителя посмотреть больных: «Как это вы переводили такого больного на самдыхе и без кислорода, когда у нас стоит транспортный аппарат?!»
Пока я с ординаторами – умницами и красавицами – лечил этого больного, мой коллега одиноко тушил бычки в рюмке. Кто из нас этой ночью был прав, кто виноват и кому какое предназначение в жизни – этот больной, к счастью, не узнает ни через девять, ни через сорок дней, потому что на следующее утро был взят в операционную профессором – ведущим кардиохирургом Центра ССХ.
Вот такой день Победы! А коллега утром не поздоровался, хотя еще вчера коньяк из моей фляжки дегустировал.
А мне было интересно: если бы все случилось наоборот – в среду на TAVI, как раз мне под руку начал орать хан Батый, и я бы сделал пневмоторакс во время одной из попыток поставить центральную вену, а в пятницу в Центре всех святых, в кардиохирургии просиявших, все было бы так же коллегиально, как и в сосудистом центре с заврентгенхирургией, обожаемой мною Татьяной Евгеньевной, мы с этим коллегой по-прежнему рассуждали бы за ужином: если сегодня нам не принесли «Хеннесси», что все-таки будем – «Курвуазье» или «Реми Мартин?»
Надо озадачить этого спущенного с этажа, когда проснется после наркоза.
P.S. На самом деле, друзья, это он меня озадачил, когда на следующем нашем дежурстве, после успешной операции, уже проснувшись от наркоза, на мой дежурный вопрос: «Как себя чувствуете?», ответил: «Спасибо доктор! Уже хорошо, вы мне тогда очень помогли». Я опешил: «А вы разве меня помните?» (Ведь он же был тогда совсем синий!). – «Да, доктор, я вас помню. Спасибо большое!» – «Выздоравливайте!».
Хорошо, вовремя ввели человека в наркоз. Наши пациенты не должны