Возвращаясь вечером в свою камеру, Сада чувствовала облегчение.
Второе заседание состоялось 8 декабря.
Публика разделилась: одни просили снисхождения, веря в преступление страсти, другие, их было большинство, ратовали за наказание для подсудимой, которую обвиняли во всех пороках. Прокурор требовал десяти лет тюремного заключения. Он настаивал на том, что преступление было совершено с заранее обдуманным намерением. Что подтверждал, по его словам, отчет психиатрической экспертизы, признавшей подсудимую вменяемой на тот момент. Адвокат же Сады требовал оправдания. Он пытался доказать, что его подзащитная не отдавала себе отчета в своих действиях. Сада в душе не одобряла этой стратегии. И считала, что прокурор снисходителен. Десяти лет тюрьмы, наверное, даже недостаточно. Она виновна и не признает за собой никаких смягчающих обстоятельств.
Назавтра ее навестил Инаба. Он был настроен оптимистично. Если ее приговорят к десяти годам, она легко отделается, выйдет лет через пять. Эти расчеты были выше понимания Сады.
Приговор был вынесен 21 декабря. В последний раз Саде пришлось надеть соломенную шляпу. Она столько молилась, чтобы этот день наконец настал. Когда председатель Хосоя взял слово, на сердце у нее было спокойно.
Шесть лет! Шесть лет за убийство и увечье трупа – осквернение тела жертвы было представлено как результат чрезмерной привязанности и признано ненаказуемым. Сада, в глубине души опасавшаяся более сурового приговора, преисполнилась благодарности к судьям. Наконец-то она сможет перевернуть страницу.
Пресса в целом одобрила это решение. В судейских кругах, однако, многие считали, что Сада заслуживает смертной казни или пожизненного заключения.
Этот вердикт был плодом компромисса между тремя судьями, мнение которых о сроке наказания разнилось от четырех до восьми лет. Хосоя позже оправдает это легкое наказание в шесть лет, опираясь на психиатрическую экспертизу более тонко, чем это сделал прокурор. Да, экспертиза не нашла никаких психических отклонений. Но Абэ Сада описывалась как нимфоманка, обладающая сексуальной гиперчувствительностью, вдобавок с фетишистскими и садистскими наклонностями. Не говоря уже о ее пристрастии к алкоголю. Хотя эти черты отчасти снимали с нее ответственность в момент преступления, однако в глазах Хосои Абэ Сада была в ответе за разгульную жизнь, которая привела ее к такому поступку. Разнузданный секс, нездоровая атмосфера, в которой она жила, да и потребление алкоголя в огромных количествах – все это было причиной душевной слабости, помешавшей ей воспротивиться убийственному порыву. Хосоя не щадил и Исиду, считая его «добровольной» жертвой, человеком достаточно здравомыслящим, чтобы предвидеть, каковы будут последствия его эротических игрищ с такой распущенной женщиной. Приготовления Сады к самоубийству перед самым арестом тоже говорили в ее пользу.
Согласно процедуре судья должен был после приговора обратиться к подсудимой с нравоучительной речью и дать ей советы на будущее. Хосоя был краток: по выходе из тюрьмы Абэ Сада должна будет изменить свою жизнь, идти прямой дорогой и больше не нарушать закон. Ей надо также остерегаться всевозможных рвачей, которые будут подстерегать ее на каждом шагу, чтобы воспользоваться ее славой.
Что, наконец, делать с «конечностями» Исиды? Закон однозначен на этот счет: отделенные от тела гениталии становятся имуществом. Если человек умер, они могут отойти только законному наследнику, в данном случае старшему брату покойного. Как сообщили Хосое, жене и детям Исиды будет невыносимо, если его интимные части выставят на всеобщее обозрение и посмешище. Они хотели забрать их себе. Хосое было понятно это требование. Но он узнал о существовании законного наследника Исиды, который, однако, отказался воспользоваться своим правом. Поэтому, сожалея об этом, Хосоя не смог удовлетворить просьбу семьи. И следы «конечностей» Исиды Китидзо затерялись.
26 декабря Сада, одетая в красный комбинезон, униформу заключенных, была переведена в женскую тюрьму Тотиги к северу от Токио. Добираться туда надо было поездом. Чтобы избавить ее от встречи с прессой и любопытными, которые могли поджидать на вокзале, тюремная администрация решила везти ее на машине. Сада была за это благодарна. Ей не хотелось вновь пережить то, чему она подверглась в суде. Она задремала на заднем сиденье полицейской машины и почти не заметила трех часов пути под снегопадом.
Тюрьма была построена в зоне, как бы отрезанной от мира. Она состояла из одного здания, огромного, на двести заключенных, посреди пустыря, окруженного колючей проволокой. Войдя в ворота, Сада испытала безмерное смятение. Здесь ей придется прожить несколько лет. Она познала блаженство с Кити, потом муки славы, отторгшей ее от мира. Вуайеризм с его беспределом сразили ее. Она прошла через крайности. Но теперь, пережив суд и приговор, она чувствовала себя легкой, отрешенной от всего. Как будто все вновь встало на свои места. Она не испытывала ни грусти, ни сожалений. И сказала себе, что выдержит шесть лет заключения, не жалуясь.
Встретивший ее надзиратель попросил распустить уложенные по-японски волосы. Она просто скрепила их заколкой. И ей пришлось надеть соломенные сандалии. Потом они пошли по длинному коридору, в который с обеих сторон выходили двери отдельных камер. Было холодно. Слышен был только звук их шагов, стояла такая тишина, как будто ни одной живой души не было вокруг. Надзиратель поинтересовался состоянием Сады. Она, улыбаясь, ответила, что все в порядке. Его удивил этот ответ. Они остановились у одной из дверей. Надзиратель сказал ей, что это камера номер 11 и она сама теперь станет номером 11 – так ее отныне будут называть. Камера с туалетом, отделенным перегородкой высотой в половину человеческого роста, была размером примерно два метра на три. Окно под потолком, на полу циновка. Мебели по минимуму: маленькое зеркало, низкий прямоугольный столик, футон. Больше ничего. Не сравнить с центром предварительного заключения Итигаи. Никогда Саде не доводилось жить в таких условиях. Она привыкла к достатку, иногда даже роскоши: красоте, изыску. Войдя в этот ледяной и темный застенок, Сада содрогнулась. Ее охватило чувство невообразимого одиночества. Она смотрела в окно, и ей чудилось лицо Кити. Он наблюдал за ней и молился за нее. Она должна была хранить его в своем сердце,